Со временем, однако, всё не так просто. Неизвестно, смог бы столь полно раскрыть свой талант уроженец хутора Чечва, что близ села Грунь нынешней Сумской области, Павел Губенко, если бы ступил на литературную стезю сегодня.

Остап Вишня

Писатель–миллионер

Бог дал Остапу Вишне редкий литературный дар – творить на высочайшем художественном уровне и одновременно быть понятным простому народу. В результате, в 20-е годы прошлого века, когда до всеобщей грамотности было ещё далеко, тиражи книг писателя достигали миллионов экземпляров, уступая разве что только Тарасу Шевченко и Ленину.

Простые люди воспринимали Остапа Вишню как близкого товарища, который отозвавшись фельетоном, мог помочь в конкретной бытовой ситуации. Его дом был завален письмами трудящихся, с просьбами о помощи и поддержке. Можно сказать, что в момент своего расцвета писатель был популярней и авторитетней многих партийных руководителей. Это его и погубило.

Создатель жанра

Остап Вишня считается основателем нового жанра в литературе. Точнее, не жанра, а формы. Его сатирические тексты назывались «усмішки». Это была точная, моментами едкая сатира с доброй улыбкой на устах. Причём пропорция критики и юмора должна была соблюдаться мастерски и на ней, собственно, всё и строилось.

О виртуозной тонкости «вишнёвого» жанра свидетельствует одна важная биографическая история. В 1933 году писатель был арестован и по ложному обвинению был приговорен к 10-ти годам лагерей. Освободили его только в 1943-м, причём сразу привезли в Москву, подлечили подорванное здоровье, а затем дали шикарную квартиру в Печерском районе Киева.

Причиной столь резкой смены советского гнева на милость стал во многом международный «шум», поднятый идеологами УПА, что, мол, большевики морят в своих застенках выдающегося украинского писателя.

И тогда власти с типично сталинским зверским юмором решили сделать ответный ход. Вишня был освобождён и получил возможность вновь стать советским народным литератором со всеми прилагающимися материальными благами. Но в качестве ответной услуги должен был написать нечто сатирически унизительное на защищавших его «бандеровцев».

И Вишня написал. Называется сей опус «Самостійна дірка». Внешне он содержит все черты «усмішки», объектом критики которой являлятся ОУН и УПА. Вроде те же слова и интонации, но пропорции юмора и сатиры гротескно нарушены, а добрая ироническая улыбка исчезла. По сути «Самостійна дірка» — карикатура на форму «усмішки». И на самого автора. На наш взгляд – сознательная карикатура.

«Бандеровці» сразу раскусили в чём фокус и только посмеялись в ответ. Догадались, вероятно, и советские власти, но что тут можно было сделать — формально Вишня договор выполнил. И его оставили в покое.

Тюрьма как зеркало эпохи

Остапа Вишню арестовали и осудили по обвинению в подготовке покушения на второго секретаря ЦК КП(б) Украины и секретаря Харьковского обкома Павла Постышева. Того самого, который придумал новогоднюю ёлку, а 26 февраля 1939 года в Бутырской тюрьме был расстрелян как враг народа.

По идее Вишню тут же должны были освободить – ведь он покушался на злодея. Но нет. Писатель продолжал сидеть. А рядом отбывали сроки дети врага — Леонид и Владимир Постышевы.

Здесь же сидел Григорий Ягода — папа создателя системы ГУЛАГ Генриха Ягоды, тоже оказавшегося врагом народа и расстрелянного в 1938 году. По свидетельствам очевидцев, папу Ягоду в лагерях не любили, считая его сына вместе с Ежовым, а потом и Берией главными виновниками своих бед, о которых не знал мудрый Сталин, занятый буднями великих строек. Такова была магия вождя.

Слово «вождь» тут можно понимать и буквально. В январе 1943 года после разгрома немцев под Сталинградом собрание племён американских индейцев действительно избрало Сталина генеральным вождём.

В лагере

Среди лагерных узников был Сергей Данилович Мастепанов, учёный с мировым именем, один из первых, кто продвигал в СССР эсперанто. За что и был репрессирован в 1937 году.

Вначале его использовали на самых тяжёлых работах, где узник совсем ослаб и, вероятно бы, погиб, но беднягу выходил работавший в это время санитаром лагерного медпункта Остап Вишня. Позже по его же протекции, Мастепанов был переведён на административную работу.

К слову, фантастически одаренный в области лингвистики Мастепанов вернулся из лагерей, основательно пополнив свой многоязычный запас. Ведь рядом с ним сидели: бывший офицер Генштаба испанской республиканской армии Хосе Хиронес, неаполитанец Серджио Димадунья, немец Герман Вебер, француз по отцу и испанец по матери Викентий Льоре, польский литератор Марьян Чухновский, японский писатель и переводчик Гекагаши Бансей…

Ещё один персонаж, связанный с заключением Остапа Вишни. Был такой украинский писатель Алексей Полторацкий. Он стал первым публичным глашатаем новой политики партии по отношению к знаменитому коллеге. Сварганенный им на заказ разгромный пасквиль завершался почти экстатически:

«…я щасливий відзначити… що моя стаття стає епітафією на смітникові, де похована „творчість“ Остапа Вишні».

В историю писатель-стукач вошёл под фамилией Алексей Полдурацкий.

В 1931 году был арестован и почти год провёл в тюрьме украинский поэт «неоклассик» Максим Рыльский. На время ареста заботу о его семье взял на себя Остап Вишня. После возвращения Вишни из лагерей, Рыльский ответил ему тем же: помог с квартирой и устройством на работу в «Перец».

По нынешним временам поступки Рыльского и Вишни  — норма для  дружеских отношений. Но это были сталинские времена…

Жена последнего декабриста

В начале 20-х годов популярный литератор Остап Вишня познакомился с молодой талантливой актрисой Варварой Маслюченко. После их брака столичная публика долго судила-рядила, кто же кого на себе женил: юная артистка, бывшая на 13 лет младше богатого мужа-писателя или наоборот. Для обоих это был второй брак, и у обоих уже были дети.

Варвара Маслюченко

Ситуация прояснилась окончательно и бесповоротно после ареста Вишни. Варвара, используя старые связи и продав всё, что можно, сумела добиться права уехать к местам отсидки мужа. Её поэтому и назвали последней декабристкой.

Увы, в последние шесть лет срока власти запретили любое общение супругов. И только в 1943 году семья воссоединилась. Бог отвел им ещё 13 лет совместной жизни.

Бурная биография

Павел Губенко родился в семье, где было 17 (!!!) детей.  Обстоятельства сложились так, что он приобрёл профессию фельдшера. И хотя медиком быть не планировал, но во времена УНР дослужился до начальника медицинско-санитарного управления Министерства железных дорог. Потом был газетным фельетонистом, знаменитым писателем Остапом Вишней, заведующим литературной частью театра, узником сталинских лагерей, снова журналистом и писателем…

В послелагерный период в своих «усмішках» Вишня больше внимания уделял описаниям природы и всячески пытался обходить острые социальные темы.

В его жизни были взлёты и падения, радости и трагедии, творчество и признание, завистники и последователи, верная любовь и настоящая дружба. Его творческое наследие не устаревает, а память о нём хранится и множится. Наверное, это всё-таки была счастливая судьба…

P.S. Данный материал написан в рамках презентации лауреатов арт-медиа проекта «Культурный остров», целью и смыслом которого является популяризация ярких творческих персоналий, тем или иным образом связанных с Сумщиной.

P.P.S.  Дед Остапа Вишни по отцовской линии был родом из Лебедина. Это примерно 50 км от села Грунь. Оттуда же, из Лебедина, вышел прославленный украинский бас Борис Гмыря

Читайте про Бориса Гмырю, а также о других творческих знаменитостях, связанных с Сумщиной, в разделе Культурный остров.

Каких только глупых дел мы не творили с Саней, но ее глаза в таких случаях наполнялись не более чем огорчением. Гневом сверкали глаза папы, уж и не помню его имени. Папа намеревался направить Сашу по своим стезям силы и власти, но чадо училось так, что хуже некуда, и никаких способностей к повиновению не проявляло. Возможность получения для сына последующего за школой образования даже папа при своих могущественных связях не рассматривал.

Когда Александр захотел пойти на работу водителем в контору, где работал отец, то получил жесткий отказ от родителя со словами: «Не позорь меня! Меня всю жизнь возили. А теперь мой сын будет кого-то возить? Никогда!» Потыкавшись, помыкавшись, заблудший сын оказался в далекой Одессе, где устроился водителем грузовика.

Моя семья жила в двухэтажном доме без удобств. Увы, дом пошел на снос. Это я сейчас пишу «увы», а тогда мы все радовались − заживем, как люди − с ванной и белой керамической вазой с водяным бачком. Так и живем до сих пор − бачок есть, а родины нет. Тридцать лет прошло с того времени, как доски с перекрытий дома сволокли и битый кирпич толстенных стен на мусор вывезли, а я так и не могу зайти в тот свой двор. На машине мимо еду − голову ворочу. Сердце мое превращается в дивоче серденько − на части трескается и слезы из трещин сочатся. Где широкая лестница с перилами толщиной в бедро, на которых отполированы десятки моих штанов? Где кухня размером с выставочный зал? Где дровяная печка, которую мама, вытопив, застилала одеялом, сама усаживалась сверху с книгой в руках, подогнув под себя ноги? Где веранда застекленная, по которой на самокате из доски о двух подшипниках можно было ездить? Где комнаты, у которых от полу до потолка, как от земли до неба? Где соседи, у которых я в коридоре всю жизнь подворовывал малосольные огурцы из открытых банок? Да и вообще, где они? Живы ли? У нас между семьями всегда были отношения теплого взаимного участия. И в радости, и в горе. На три семьи − три радио и один телевизор. Да я от тоски стенаю, когда понимаю, что никогда больше не увижу машиновозку с резиновым шлангом, заезжающую на наш двор через деревянные багряные ворота, чтобы очистить замечательный раздельный трехместный толчок, в котором легко и просторно птицей сиделось. Яблони где? Антоновка и Белый налив?

Где, где? − в моей голове, пока она по жизни на моих раменах колыхается. Дальше − не знаю.

Нам дали две квартиры. Мы с мамой заехали в новую. Прабабушка с бабушкой решительно не захотели уезжать со двора и обменялись на убогую хрущевку на четвертом этаже с кривым потолком под крышей как раз над квартирой, где жила Софья Андреевна. Четвертый этаж! А им на двоих сто восемьдесят лет. Но это был единственный вариант, чтобы остаться во дворе. Соучастники по обмену были бесконечно рады подвалившей им удаче.

Все мои родные женщины − прабабушка Мария, бабушка Клавдия, мама Валентина пред последней чертой в этой жизни поупадали и поломали шейки своих бедренных костей.

За прабабушкой ухаживала бабушка. Обтирала ее, переворачивала, читала вслух Евангелие. Помню, как прабабушка когда-то заплакала от боли и слезно попросила бабушку: «Клавуся, поцелуй меня». Бабушка нагнулась к ней с поцелуем и та, как младенец, обвила ее руками.

Когда сама бабушка поломалась, то первые пять часов скорую помощь не вызывала, хотя телефон у нее был под рукой. Она в свои восемьдесят пять, будучи полной женщиной, ползла потихоньку с телефоном в руках через всю комнату к креслу, на котором лежал халат. Хотела укрыть свои ноги, ей было стыдно.

Мама упала на улице. По вызову прохожих, приехала скорая. Мама сказала врачу, что сломала шейку бедренной кости. Тот спросил ее, откуда она знает? Мама ответила, что знает.

Когда умирала прабабушка в свои сто два года, бабушка позвонила мне и попросила сразу придти. Говорит, что бабушка зовет: «Где Женечка?». Пришел я уже к мертвому телу. Бабушка спрашивает меня без всякого укора, с одним только сожалением, с какой-то неловкостию, будто она виновата: «Что же ты, Женечка, раньше не пришел?». Отвечаю: «Да занят я был». Что я мог еще ответить? А она мне говорит: «Не переживай, Женечка, бабушка, молясь, тихонько отошла». От моей работы до их квартиры было триста метров.

Когда бабушка умирала в свои восемьдесят шесть, звонит мама, бывшая в последние дни рядом с ней и говорит: «Бабушка спрашивает, где Женечка? Приди скорее сынок».− «Сейчас, − говорю, − дела закончу и сразу приду». Пришел опять уже к мертвому телу. От моей работы до их квартиры были те же триста метров. Мама меня утешает, чуть ли не радостно говорит: «Не волнуйся, бабушка хорошо и тихо отошла. Листочек с молитвой в руках держала. Спросила за тебя, спустя время глубоко вздохнула и откинула голову на диване».

Мама в свои шестьдесят семь умирала в больнице, просила, чтобы я не уезжал. Но у меня дела были. Уехал и сказал, что во вторник вернусь. Но дела не дали, пришлось переиграть на четверг. В среду позвонил Коля − отчим, он был все время рядом с ней и сказал, что мама умерла. Говорит, спокойно умерла, с утра все спрашивала: «Где Женечка?», потом молилась до обеда и тихо умерла.

И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему?

Где, Женечка, бабушки твои и мама?

Последний свой год бабушка Клава просидела преимущественно в одиночестве на диване. Я отделался шикарной иностранной инвалидной коляской, которой она так и не воспользовалась. Завещание оставила на вырванном из тетради листочке в клеточку. Пыталась подравнять листочек ножницами, но из-за слабого зрения получилось не идеально. В завещании ни одного слова о квартире и вещах. Начиналось оно: «Детки мои дорогие, вы должны любить друг друга». И дальше весь листочек примерно на эту тему.

Сломанной бабушке помогала доживать Софья Андреевна со своими уже неважными силами. Денег твердо не брала, хотя бабушка всегда пыталась дать ей свои пенсионные копейки. Мама жила в другом городе, а мне было не до бабушек − в мои тридцать пять лет сладкая жизнь так увлекательно шумела со всех сторон, что я не успевал деньги тратить. Сашин папа гордился бы мной, если бы я был его сыном. Начальствую, работы валом, все получается и большие люди зовут на свои юбилеи.

Иногда забегу в богатый яркий магазин, наберу ненужных дорогущих продуктов и затащу полные пакеты на четвертый этаж. Бабушка и Софья Андреевна искренне радуются, хвалят меня. А потом Софья Андреевна бредет помаленьку в обычный ближайший магазинчик за тем, что надо. Через неделю я снова появлюсь довольный собой, чтобы осчастливить их бесполезным товаром.

Прошло года три после смерти всех моих и звонит Оля − дочь Софьи Андреевны, старшая сестра Саши, говорит:

— Женя, мама вчера умерла. Софья Андреевна.

— Ой! Олечка, горюю вместе с вами. Упокой, Господи, ее душу. Крепитесь! Когда похороны?

— Через три дня. Мама не дома умерла, за ней надо ехать. И Саше надо успеть приехать. Ты придешь?

— Конечно! Конечно! А куда?

— На центральное кладбище. У нас там есть место.

Еле нашел их в дальнем краю кладбища. Помню бесконечную морось, холод, толстенные тополя закрывающие своей листвой и без того мрачное небо. Среди дня было темно, как в период поздних сумерек. Священник с двумя певчими уже уходили, работяги лопатами забрасывали мокрые большие груды желтоватой земли в яму. Не успел я по-человечески проститься с Софьей Андреевной. Опоздал.

Оля приветливо улыбнулась, подала пирожок с конфетками и сказала:

— Как хорошо, что ты пришел.

— Да жаль, опоздал малость. Работа задержала.

— Ну, ничего.

— Оля, а как мама умерла?

— Она к Саше поехала погостить на недельку, помочь по хозяйству, а на обратной дороге умерла.

— В поезде?

— Нет. Она вышла из поезда.

— Зачем? Где?

— Посреди дороги.

Оля назвала небольшой городок, где вышла Софья Андреевна. Но я не помню его названия. Не помню даже, какой поезд был: то ли Одесса − Киев, то ли Одесса − Харьков. Наш город Сумы между Киевом и Харьковом расположен. Спросил бы сейчас у Оли, но она уже давно съехала с той квартиры и неизвестно, где ее искать. Сашиного адреса тоже не знаю.

— А почему она вышла?

— Мы через старые папины связи попросили людей выяснить, что было. Они нашли и поезд, и вагон, и проводников. Те сказали, что она была в полном здравии, но почему-то после обеда решила выйти на станции райцентра. Объяснять проводникам причину не стала.

— На вокзале умерла?

— Нет. Как выяснилось, в церкви. Я забирала маму и разговаривала со священниками и прихожанами, которые там были. Мама пришла на вечерню, стояла, молилась со всеми, потом во время службы вышла к столику, ну, который посередине стоит.

— К аналою.

— Да. Повернулась к людям лицом, поклонилась, попросила прощения, упала и умерла при всех.

Морось перешла в дождь. Землекопы зашевелились быстрее, провожающие поспешили к кладбищенской церкви. Оля с Сашей остались.

— Промокнем, − говорю.

— Да, да, Женя, иди быстрее в храм.

— А вы?

— Мы − ничего. Не утонем. Дождемся, веночки поставим и к вам пойдем.

— Да не-е, тогда и я с вами постою.

На портрете Софья Андреевна со своей неизменной тихой улыбкой.

Дождь еще более усилился. Медленно молча идем к церкви. Лужи почти не обходим, смысла нет: одежда промокла полностью, ноги забиты грязью по икры.

В моей голове растерянность. Как так можно: выйти, найти церковь и умереть? Если бы не Оля рассказывала, так и не поверил бы. Не было в моей голове понимания этой истории. Только спустя годы услышал: «Честна пред Господем смерть преподобных Его» и осознал, что значит: «Христианския кончины живота нашего, безболезненны, непостыдны, мирны…просим».

Жил-жил да так и не заметил в самолюбии своем и не понял умом дменным своим, кто рядом со мной был.

Родился в Нижнем Новгороде. Получил прекрасное образование, был человек весьма начитанный и с ранней молодости писал стихи. Закончил юнкерскую школу. Прослужив некоторое время в кавалергардском полку, отправился добровольцем на Кавказ. Участвовал в экспедиции кавказского отряда за Кубань. Был награждён орденом св. Анны 3-й степени и бантом. Сделал довольно успешную карьеру, уже в 26 лет получив чин майора.

Отца его, православного русского дворянина, звали Соломоном, что послужило причиной сплетен и кривотолков относительно его истинной национальности. По счастью, из XVIII века до нас дошли «Воспоминания о Пугачеве», подписанные инициалами О.З. (они хранятся в одном из архивов США), где как раз рассказывается о том, как он получил свое не совсем обычное для современных русских имя. Здесь сообщается, что от расправы пугачевцев его, младенца-барчука, спасла кормилица, выдав за своего сына. Тогда-то мамка решила окрестить ребенка, и пошла в церковь. – «А как назвать его? – спрашивает священник. – «А Бог весть! – отвечает кормилица, – уж и не знаю». – «По святому назовем, – решил священник, – На сей день святой будет Соломон-царь – так и назовем!». Так и назвали…

Сослуживец по кавалергардскому полку характеризует нашего героя так: «Он был очень красивый молодой гвардейский офицер, высокого роста, блондин с выгнутым немного носом. Всегда был очень любезен, весел, порядочно пел романсы и всё мечтал о чинах, орденах и думал не иначе, как дослужиться на Кавказе до генеральского чина.»

В 26 лет неожиданно вышел в отставку «по домашним обстоятельствам» и из весёлого, изящного светского молодого человека сделался «каким-то дикарём»: отрастил огромные бакенбарды, ходил в черкесском костюме, с огромным кинжалом, вечно мрачный и молчаливый.

В этом же году он убил на дуэли близкого товарища, однокашника и сослуживца, после чего был приговорён военно-полевым судом к разжалованию и лишению всех прав состояния.

Ещё о поединках чести:  Дамские дуэли, или За что дерутся женщины

Есть предположение, что вот в этом стихотворном отрывке, принадлежащем перу нашего героя, явно не лишенного поэтических способностей, выведен тот, кого он через некоторое время вызовет на смертельную дуэль.

 Вот офицер прилег на бурке

 С ученой книгою в руках,

 А сам мечтает о мазурке,

 О Пятигорске, о балах.

 Ему все грезится блондинка,

 В нее он по уши влюблен.

 Вот он героем поединка,

 Гвардеец, тотчас удален.

 Мечты сменяются мечтами,

 Воображенью дан простор,

 И путь, усеянный цветами,

 Он проскакал во весь опор.

Относительно причин дуэли, существует ещё не до конца понятная история с пакетом писем, которые убитый должен был передать убийце. В них, по некоторым сведениям, содержался личный дневник сестры будущего убийцы, за которой убитый безуспешно ухаживал. Отдавая ему при встрече 300 рублей, убитый объяснял, что это деньги взамен тех, что ему передавал отец, а пакет у него украли в дороге.

Вскоре выяснилось, что 300 рублей в пакете действительно были, но передававшего об этом никто не предупреждал. О них можно было узнать, только вскрыв пакет. Чтение чужих писем?! По тем временам это был бесчестный поступок. Стань он известным в офицерской среде, неминуема позорная отставка. Такой поступок — несомненный повод для дуэли. Тем не менее, наш герой тогда не стал инициировать поединок. 

Однако, убитый, вскоре сам спровоцировал вызов. После вызова на дуэль он сказал одному из секундантов:

«Нет, я сознаю себя настолько виновным перед ним, что чувствую, что рука моя на него не поднимется».

Намекал ли тут убитый на вскрытые письма, постоянные свои колкости или на нелепость своей выходки, послужившей причиной  дуэли, осталось неизвестным.

Впрочем, более вероятной представляется версия об определённой заинтересованности обоих персонажей этой драмы в состоявшемся поединке. Есть мнение, что оба участника были разочарованы в жизни, и в боях искали либо славы, либо героической смерти. Для обоих понятия чести и доброй репутации были весьма значимы.

По окончательному приговору, за участие в дуэли наш герой был приговорён к трёхмесячному аресту на гауптвахте и церковному покаянию и в течение нескольких лет отбывал епитимию в Киеве.

Умер он в возрасте 60 лет и был похоронен в фамильном склепе. Его могила не сохранилась, так как в 1924 году в усадьбу переселилась школьная колония МОНО, ученики которой разорили склеп, а останки захоронений утопили в ближайшем пруду.

Звали его Николай Соломонович Мартынов. И, несмотря на множество своих неоспоримых достоинств, в историю он вошёл исключительно как убийца великого русского поэта Михаила Лермонтова.

Ещё о жизни больших поэтов:  Четыре сумасшедших гения, или Цена озарения

***

На полустанке «21-й век»
от поезда отставший человек
с тоской глядит на пластик и неон.
В глазах темно от роскоши и фальши.
Такое чувство, будто он — не он,
что смысла нет, похоже, ехать дальше,

в тот дивный мир, где армия машин
спасет его от смерти и морщин
К чертям прогресс! Он хочет восвоясь,
назад, туда, куда не возит убер,
где нет вайфая, где не ловит связь,
не познан мир, и Бог еще не умер.

История, уж если без затей,
сплошной сюжет про брошенных детей.
Они, устав от игр своих и драк,
порою отправляются на поиск
отца. Но видят только боль и мрак,
куда б ни ехал их нескорый поезд.

Усталость, одиночество, испуг —
про это в целом твиттер и фейсбук.
Нельзя поверить в то, что Бога нет.
Когда разбит, растерян, загнан в угол,
кто защитит, кто даст на все ответ,
кто путь укажет? Яндекс или гугл?

И человек, из фляги триста грамм
во внутренний запостив инстаграмм,
cтоит, надежды преисполнен весь,
и в небо смотрит, словно попрошайка.
Он ждет — уж если не благую весть,
тогда хотя бы что-то вроде лайка.

А лайка нет. И все ему не так.
В кармане бомба тикает — тик-так.
Опять один в толпе, один из нас,
готов платить безумием и кровью
и занимает очередь у касс,
чтобы купить билет в средневековье.

2017

***

Яблоки
отцу

Словно белые-белые ялики,
в синем-синем плывут облака.
С яблонь падают красные яблоки,
переламывая бока.
Окрыленное птичьим окриком,
легкой музыкой из окон,
хочет яблоко белым облаком
стать, ньютонов поправ закон.
Хочет пасть, будто в пасть Везувия,
в пропасть синюю поутру.
Ну, а яблоня, как безумная,
машет ветками на ветру.
Только разве укроешь листьями,
это яблоко от дождя?
Правит осень, шажками лисьими
в облетающий сад войдя,
в каждой черточке мира явлена,
льет туманы, как молоко.
Пало яблоко, но от яблони
не укатится далеко.

Звезды осенью обесточены.
Так темно, словно смерть близка.
…То ли в яблоке червоточина,
то ли просто тоска, тоска,
то ли просто душа разграблена,
иней выступил на жнивье.
Не печалься об этом, яблоня.
Скучно яблоку гнить в траве.
Сдюжит, вытерпит злое времечко,
продувной и промозглый век.
Прорастет золотое семечко,
новой яблоней дернет вверх,
чтобы к белым своим корабликам
ближе стать хоть на полвершка…
…И с нее будут падать яблоки
переламывая бока.

2011

***

Депрессия

Устав по кругу обходить цифирь,
стояла стрелка на отметке «десять».
Крепчала тьма — заваренный чифирь.
Я поднимался окна занавесить,
как зеркала в преддверьи похорон.
Осенний ветер выл по водостокам.
Луна над парком, словно Саурон,
в меня смотрела красным злобным оком —
и освещала царство Казад-дум:
умерших близких и ушедших женщин.
Лежал пластом я, полн великих дум,
учил систему потолочных трещин,
ни бодрствовать не в силах, ни уснуть.
И в этой меланхолии диванной
я думал вены бритвой полоснуть,
но было просто лень идти до ванной.
Я ничего на свете не хотел,
но и в кромешной тьме не видел прока,
а, может, слаб я был и мягкотел,
чтоб свет гасить, не дожидаясь срока.
Хрипел приемник на пустой волне
(мне белый шум был как-то фиолетов),
и кошка резво прыгала по мне,
не отличая от других предметов.

2014

***
Идиллия 

Забыты страхи, ужасы войны,
аресты, взрывы. Может быть, впервые
они по-настоящему вольны,
свободны и легки, как перьевые
надмирные седые облака.
Вдоль по аллее маленькой усадьбы
они плывут вдвоём — к руке рука
(о, этот миг Ремарку описать бы!)
Их не заботят прошлые дела.
Всё меньше снов. Всё больше белых пятен
на карте памяти. По-прежнему мила,
по-прежнему подтянут и опрятен.
Всё тот же блеск в глазах, хотя сосед
не узнаёт на старом фотоснимке…
Кошмарной какофонии газет
предпочитая фильмы и пластинки,
они не знают свежих новостей,
да и несвежих знать бы не хотели.
Не ждать гонцов, не принимать гостей
и до полудня нежиться в постели
чего ещё желать на склоне лет,
тем, кто так долго был игрушкой рока?
Есть пара слуг, терьер, кабриолет,
уютный домик — позднее барокко,
внутри — шелка, добытые с трудом
ковры, скульптуры, редкие картины…
Им нравится тянуть бурбон со льдом,
считая звёзды в небе Аргентины,
и на лужайке, наигравшись в гольф,
сидеть с корзинкой ветчины и хлеба…

— Подай кофейник, ангел мой, Адольф!
— Какой чудесный день, не так ли, Ева?

2006

***
Усталый снег ложится на мирок,
мороз жует шаги, как черствый пряник.
Бабуля в холле выдаст номерок —
пластмассовый билетик на «Титаник».

Второй этаж. Больничный срам и срач,
и смрад, и страх. Знакомая палата.
Течет вода, и моет руки врач,
копируя движение Пилата.

Бинты. Старухи. Кровь. Сиделка. Шприц.
Гора пилюль. Тарелка абрикосов.
Какой мудак был этот датский принц!
Конечно, быть. Здесь нет других вопросов.

Я насмотрелся тех, кому в свой рай
Господь любезно приоткрыл калитку —
все как один за жизни острый край
хватались, словно тонущий за нитку.

Спастись и выжить — вот и вся мораль…
…Я выходил во двор, одевшись наспех.
Москва плыла сквозь ночь, что твой корабль,
а новый день навстречу полз, как айсберг.

Произнося набор дежурных фраз,
я так боялся, мама, уезжая,
что этот самый раз — последний раз…
И ты была нездешняя, чужая…

Я сам ходил, как заведенный труп,
но я не мог себе позволить жалоб…
…А город плыл, и дым валил из труб,
и музыка играла с верхних палуб…

Прошло полгода. В нашем трюме течь.
Идем ко дну, и захлебнулись звуки.
Немеют руки, но спасает речь —
я вру тебе, что в мире нет разлуки.

Когда-нибудь, с пробоиной в борту,
причалим мы с тобой к небесной тверди.
Какой-нибудь весною. В том порту,
где нет лекарств, отчаянья и смерти.

2005

***

Петербургская зарисовка

вспоминать о грядущем забудь
и мечтать о прошедшем не надо
посидишь промолчишь что-нибудь
белым статуям Летнего сада
и пойдёшь
всем и каждому чужд
и поэтому трижды свободен
и бормочет прекрасную чушь
каждой аркой своих подворотен
петербург
ленинград
петроград
чёрный стражник
чугунные латы
и пойдешь
и сам демон не брат
зажигающий вечером лампы
знает ангел один
как остёр
наконечник игольный печали
да Исакий устало подпёр
небеса золотыми плечами

2006

***

Выдыхаешь «до встречи» и снова
залезаешь в плацкартный Аид…
…И ожившее беглое слово
перепиленной цепью звенит
в онемевшей гортани. А кроме
тех цепей — что осталось терять?
Так роняй, словно капельки крови,
торопливые буквы в тетрадь,
продолжая бессмертную повесть,
повесть, автор которой сказал,
умирая, что жизнь — это поезд
в никуда, а рожденье — вокзал.

Может быть, и обратная тоже
аллегория будет верна:
сколько маленьких жизней ты прожил,
у вагонного сидя окна,
человек кочевого гражданства
и бумажных флотов адмирал,
сколько раз одиноким рождался
и в объятьях друзей умирал.

2006

***

Через спальный район Вавилона, как всегда, в семь часов аккурат
поднимается вверх по уклону,  свой кирпич заложив в зиккурат
и привычно смешавшись с другими, серый призрак в потертом пальто,
тень, в толпе потерявшая имя, привидение, мистер никто.
О, быватель в казённых прихожих, обиватель облезлых дверей!
Обыватель, один из прохожих, из усталых вечерних зверей.
Нет, его не опишешь, не выйдет. Так, на всех остальных походя,
он безлик, что проходят навылет сквозь него злые стрелы дождя.

Жизнь не мед в человеческих сотах с их пустым насекомым трудом,
Но, во-первых, и в-пятых, и в-сотых, где-то здесь, на окраине, дом
прячет спальный район Вавилона, и для тени тот дом на холме
как магнит, будто око циклона, словно факел в египетской тьме.
…Сквозь район, приходящий в упадок, где никто никому не знаком,
вдоль заборов и детских площадок, до квартиры, где щелкнув замком,
ты обнимешь меня, золотая. И во сне улыбнется Господь,
видя, как я опять обретаю имя, разум, и душу, и плоть.

2013

***

Covid-2020

Нам осталось чуть-чуть этой странной весны,
где пугаются каждого чиха,
где мы видим, обнявшись, тревожные сны —
в них кончаются соль и гречиха.

Нас с тобою найдут, нам поставят COVID
по фейсбучной твоей аватарке —
ибо в смутное время народ башковит —
и навеки запрут в Коммунарке.

Будем жить мы отныне — такие дела —
за подкладкой у Бога зашиты
в этом доме чумном, где архангел крыла
прячет в белый костюм химзащиты.

Будем в масках ходить и смотреть из окон,
задыхаться в осаде у мая.
Что ж, мы маски привыкли носить испокон,
их почти никогда не снимая.

Глаз твоих океан — голубой-голубой,
в нем бы мог утонуть наутилус…
Я, признаюсь, действительно болен — тобой,
а любовь беспощадней, чем вирус.

От любви никого не спасет ИВЛ,
а ее недостаток — причина,
что весь мир — от Москвы до бразильских фавел —
болен тяжко и неизлечимо.

И когда нас отпустят во славу Его
в летний рай, полный лени и неги,
мы посмотрим вокруг, а вокруг — никого,
только половцы и печенеги.

2020

***
Бездна

Ну, где взяла ты бесстыжие эти зенки?
Жалят меня, словно пара пчелиных жал.
Смотришь – и сразу приходят на ум туземки.
Те, что целуют, держа за спиной кинжал.

Смотришь – и сразу влезают на борт сирены,
Манят в пучину, на кладбище бригантин.
Кружится все, будто крепко вдохнул сирени,
будто на узенький выехал серпантин.

Чудится — холод снегов в синеве небесной,
непокоренных морей бесконечная бирюза.
Кажется, будто играешь в гляделки с бездной…
…И бездна отводит глаза.
2011

***
Черная река

Ты черная холодная река, которая течёт  издалека, из детских грез, из щедрых тех краев, где синевой наполнен до краев небесный свод и опрокинут вниз, на рощи, где пылает барбарис, где розы и гардении в цвету так пахнут, что дышать невмоготу, змеится хмель и зреет алыча… О чепухе с кувшинками журча, с плотвой и щукой споря, кто быстрей, ты ожидала ласковых морей, но в край другой вбежала налегке, где у зимы в железном кулаке томится мир, и ночь длиннее дня. И здесь ты вся — обман и западня. Порогов бурных острые рога, коварный нрав, крутые берега, сухой камыш, одетый в ожеледь…  Согреть тебя, согреть и пожалеть хотелось мне. Вот так я и погиб — когда влюбился в каждый твой изгиб, когда безумный, пьяный, сбитый влёт, я выходил гулять на тонкий лёд, и этот лед ломался и трещал, когда я, слышишь, все тебе прощал, когда в тебе тонул я и когда меня сжигала темная вода, когда сказал я, погружаясь в ил, «люблю тебя» и в легкие впустил. Не бойся, мне не больно. Я на дне, но я в тебе навек, а ты во мне. Твой путь так труден, долог и непрям. Беги скорей, беги к своим морям.
2018

***
Небо на двоих

…and you don’t walk so proud
and you don’t’ talk so loud
anymore.
And what for?

“Guns’n’Roses”. “Estranged”

заноза в сердце, под покровом тьмы,
при свете дня так много раз по кругу
прошли часы с тех самых пор, как мы
с тобой чужими сделались друг другу —
мне кажется, что утекли века,
что люди сотни войн перетерпели,
и где-нибудь смогли наверняка
взлететь на воздух несколько империй,
и порасти развалины плющом.
я даже перестал с твоим плащом
плащи случайных путать незнакомок.
душа темна, как лестничный пролет,
но где-то в глубине болит обломок
любви и светит вечность напролет…
…одна-другая вечность —  и пройдет.

не умер я и не сошел с ума,
тюрьма меня минула и сума,
плыву по миру, словно легкий глайдер.
покуда кверху задрана башка,
я веселей китайского божка.
люблю гулять один, на небо глядя.

там кто-то вяжет белые банты,
там синева густа и ядовита,
и знаю я — под тем же небом ты
остришь и врешь, смеешься, пьешь мохито,
закинув ногу на ногу, сидишь,
пускаешь дым в уютный сумрак бара,
и юному вздыхателю твердишь,
что ты ему, а он тебе — не пара.
начав вести обратный счет по дням,
клянешь судьбу. готовишь ужин мужу.
брезгливо юбку длинную подняв,
спешишь в метро, перебегая лужу…
ты смотришь вниз, но, в сущности, легка
вся жизнь твоя. и я с тоски не вою.

…но в этой луже те же облака,
что над моей летают головою.
и росчерки одних и тех же крыл
их поутру окрашивают алым.
знать, кто-то добрый нас с тобой укрыл
московским небом, словно одеялом,
и мы проснемся где-нибудь не здесь,
коль вообще такое место есть…

а нет — прощай. прости, все это не о
моих мечтах и горестях твоих.
у нас с тобой одно лишь только небо,
одно лишь только небо на двоих.
лишь не и бо, лишь только бо и не.
взгляни в него.
и вспомни обо мне.

2010

***
Провинция

Ночью уездный город похож на Припять:
нет никого, и нигде невозможно выпить.
Призраком с пачкой бессмысленных ассигнаций
бродишь по улицам, слушая шум акаций,
по тротуарам, усыпанным спелой вишней.
Нет ни души. Да и ты здесь, похоже, лишний,
в этом уездном местечке. И даже шире —
в этом забытом богами уездном мире,
в этой уездной вселенной. И даже уже —
в доме своем, где тебе не накроют ужин.
Скрипнешь калиткой, во двор проскользнешь, и если
сон не приходит, устроишься в старом кресле.
Будешь сидеть, в интернете читать коменты
и наблюдать, как по небу плывут кометы,
Ах, как мерцает слеза на стекле айпада!
будто звезда, что отбилась от звездопада,
будто холодным сияньем светил ужалясь,
ты вдруг к себе испытал на минуту жалость.
Хочешь, о стену сервиз раскроши кофейный,
Хочешь, в подвале найди пистолет трофейный,
дуло приставь, как положено, к подбородку —
не раскачать в этом тихом болоте лодку.
Хочешь, стреляйся. Допустим, умрешь, а завтра,
словно горячим дыханием динозавра,
будешь разбужен жарой. Будет та же ветка
биться в стекло, и на мужа ворчать соседка,
что загубил, испоганил ей жизнь, паскуда.
Будет в серванте целехонька вся посуда,
будет в подвале пылиться прадедов «Люгер»,
будет на крыше скрипеть одинокий флюгер
Ветер — болтать с занавеской над старой рамой:
«День наступает. Еще один. Тот же самый».
2016

***
Звездные войны

Как скучно жить, мой юный падаван,
от жизни ничего не ожидая.
Давай с тобой заглянем под диван,
там где-то был мой старый меч джедая.
Бери, он твой. Под пиво и музло
план обустройства космоса составим.
Но только помни, что большое зло
не опрокинуть, самому не став им.
Добро, что прет комбайном по стерне,
не лучше зла и так же пахнет серой.
Не хочешь быть на темной стороне?
Скорей всего окажешься на серой.
Пойдем, покурим что ли… И накинь
пальто на плечи — во Вселенной ветер.
Я тоже был прекрасный Энакин,
но вейп купил. И ныне я — Дарт Вейпер.
Прокуренными легкими сипя,
на мир сквозь дыры черные взирая,
изгнанником я чувствую себя
из юности, как будто бы из рая.
И потому я сжег черновики —
стихи и песни, те, что не допеты.
Империи нужны штурмовики
и дроиды, а вовсе не поэты.
Врастает в кожу чёрная броня —
надежней нет от горестей охраны.
Так лучше, чем, судьбу свою браня,
выть на луну, зализывая раны.
Мне нравится презрение читать
в твоих глазах, дурак, щенок, невежда.
Пока ты не разучишься мечтать,
У мира есть еще одна надежда.
Тебе пора. Ночных светил парад
закончился. Заря заголосила.
Уже не помню я, в чем сила, брат,
но пусть с тобой всегда пребудет сила.
2018

***
Белые люди

Идешь такой, завинченный хитро,
как Путин В., с «Парламентом» в кармане,
вдыхаешь дым. Тут негр у метро
сует листовку — «Семки бабы Мани».

Да, семки, бабы, мани — просто класс!
Мы все тут очень любим это дело.
Скажи-ка лучше: как тебе у нас?
Небось замерз без варежек, Мандела?

Что кинул ты в краю родных папай?
Что ищешь ты в России неподмытой?
Здесь даже в мае, брат, не месяц май.
Здесь русский дух с бейсбольной бродит битой.

И рабство здесь влачится по браздам,
здесь даже главный служит на галерах.
Закон у нас дыряв, как сыр Масдам,
но нет нехватки в милиционерах.

Прости мой черный юмор, старина.
Суровый север, варварские шутки.
Да что лукавить — дикая страна!
Но крут балет и танки наши жутки.

Давай, бывай. Пусть будет долгий век
тебе под небом северным отмерен!
Ты заживешь как белый человек.
Я заживу как белый человек.
Нам всем удастся это, я уверен.

2014

***
Чайка

Из запотевшей рюмки испив слезу,
он оставляет челядь скучать внизу,
мол, подождите, вернусь через полчаса,
и улетает в вечерние небеса.
Он с абонентом не то, чтоб совсем вась-вась,
но для особых случаев есть спецсвязь.
Случай как раз настал. На горе Афон,
вынув из синих штанин золотой айфон,
он, покрестясь, монотонно бубнит в трубу:
«Господи, благодарю за свою судьбу!
Хлеба насущного полные закрома
не задарма мне достались, не задарма,
а за служение Родине и царю
верой и правдою, истинно говорю!», —
он, распаляясь, щебечет, как соловей, —
«Не за себя прошу я, за сыновей!
Да и о ком же просить мне еще, о ком?
Это же дети, кровиночки с молоком!
Если грешат — не заметь, отвернись, замри.
Дай им песок реки, дай им соль земли,
никель и медь, дай им нефть и газ,
Прямо сегодня, немедленно, сей же час,
ибо удача чревата и коротка
и, словно сука, срывается с поводка.»
«И за Отчизну я буду еще просить»
— ухает он, будто сытая неясыть, —
«Скрепы ее крепки и цепки цапки.
Пусть на амбарах надежней висят замки.
Пусть закаляется в битвах мятежный дух!
Сдохнет один — бабы сделают новых двух.
Пусть по Европе проедет наш русский танк,
но обогнет Куршевель и швейцарский банк!
Пусть наш владыка живет лет еще так сто,
всем ведь известно, что если не он, то кто.
Ты меня слышишь, о, Боже? Ферштейн, угу?»
В трубке вздыхают: «Посмотрим, что я смогу».
И добавляют брезгливо: «Довольно, брысь.»
Оземь ударившись, чайка взмывает ввысь,
С криком гортанным над бедной страной кружит,
Ищет, должно быть, что плохо внизу лежит.
В черных глазницах у чайки клубятся мглы,
а по бокам двухголовые мчат орлы.
2015

***

Когда наши танки войдут в Нью-Йорк
во имя любви и добра,
и женщины нам, не пряча восторг,
скандировать будут: «Ура!»,

я, оберштурмфюрер диванных войск,
прошедший огонь и мрак,
невольной слезинки горячий воск
смахну и сожму кулак.

И встану, прекрасный, на Саут-Стрит
во весь свой огромный рост —
оттуда откроется дивный вид
на взорванный Бруклинский мост.

И стану в тот миг не воин, а скальд,
балладу спою я братве
о том, как траки ломают асфальт,
в Саранск превращая Бродвей.

О том, что не зря в крови и золе
мы шли, не считая могил,
что скоро настанут на всей Земле
Челябинск, Саранск и Тагил.

«Прощанье славянки» — веселый мотив —
поставлю себе на рингтон.
За нами Москва. Впереди Тель-Авив,
Лондон и Вашингтон.

2019

***

Вершины духа

Лишь потому-то и живы мы, может статься,
в мире, где правят нажива, содом и рэп,
что нашу землю хранят три святейших старца,
наши архонты, защитники наших скреп.

Первый из них — ясноокий отец Мельдоний,
тайны постигший пространства и вещества.
Тот, кто однажды поел из его ладоней,
силу медведя получит и скорость льва.

Если предатель, укутавшись в плащ болоньий,
ночью к шпионам запрыгнет в броневичок,
мигом отыщет иуду отец Полоний
и образумит, он в этом не новичок.

Вражьи интриги становятся все плетёней
и у границ раздаётся вороний грай?
Из подземелья восстанет отец Плутоний,
и стометровый предьявит им пропуск в рай!

Но это вряд ли, конечно. Не ссы, братуха!
Тот, кто не понял, как водится, тот поймёт.
В небе лазоревом наши вершины духа
зрят супостаты, да только вот зуб неймёт.

2019

***

Мельтешил халдей, лабух рвал струну,
танцовщицы сбрасывали саронги.
За столом доедали мою страну.
Я, как все, по старинке стоял в сторонке.

Было принято в наших тартарарах
ждать, покуда начальник по сытой роже
жир размажет. И ведь не сказать, что страх
мной владел. Хоть и это, конечно, тоже.

Этот грязный пир, хруст железных жвал,
резкий лязг клыков, разрывавших глотки,
молча я терпел, потому что ждал,
что и мне под ноги швырнут оглодки.

И, конечно, вдоволь погрыз костей.
…Лабух пел шансон, извивались крали…
Это было ради моих детей,
у которых будущее украли.
2019

***

Прощальный стишок Цурена

«Цурэн Правдивый, изобличённый в преступной двусмысленности и потакании вкусам низших сословий, был лишён чести и имущества, пытался спорить, читал в кабаках теперь уже откровенно разрушительные баллады, дважды был смертельно избит патриотическими личностями и только тогда поддался уговорам своего большого друга и ценителя дона Руматы и уехал в метрополию. Румата навсегда запомнил его, иссиня-бледного от пьянства, как он стоит, вцепившись тонкими руками в ванты, на палубе уходящего корабля и звонким, молодым голосом выкрикивает свой прощальный сонет «Как лист увядший падает на душу». Стругацкие. Трудно быть богом.

Как лист увядший падает на душу
всей пятерней! От боли одурев,
душа рванет и выпрыгнет наружу.
Как тяжелы листы с твоих дерев,
Отчизна, как воняют гнилью рясы
твоих жрецов. Как блещут медью лбы
твоих вельмож. Ты любишь наше мясо
и нашу кровь. В пустых глазах толпы —
грядущего пожарища сполохи.
И, глядя в нас, дрожит от страха тьма.
Куда деваться, если у эпохи
ни совести, ни чести, ни ума?
И я уйду. Не потому, что трушу,
а потому, что воздух твой нечист…
…Как лист увядший падает на душу,
душа, сорвавшись, падает на лист.

2013

Ещё о поэзии : Удачная кремация, или Как разбогател поэт Роберт Уильям Сервис

Питання лише полягає в тому, чому вона взагалі є? Відповідей може бути велика кількість. Однак їх умовно можна розділити на дві групи: внутрішня мотивація та зовнішня.

До зовнішньої можна віднести прагнення маскувати свою особистість, щоб створювати образ «свого» у соціумі. До внутрішньої – індивідуальне намагання стати кращим, розвиватися, бути вишуканим, підвищувати свій рівень культури…

А що є притаманним одній людині, то в більшості випадків властиво суспільству в цілому. Є така думка, що все вже вигадано раніше, а людина лише дізнається, пізнає, передбачає, а потім знаходить підтвердження своїх здогадів. А коли усвідомлює необхідність того чи іншого явища, то привносить його у власне або суспільне життя. Тому до певної міри можна сказати, що суспільство — це збільшена версія людини.

І якщо цензура властива сутності кожного з нас, то і суспільству вона просто необхідна.

Це повинна бути вибудувана державна система, яка спирається на загальнолюдські цінності.

Цезура — не заборона, а лише деякі рамки, необхідні для гармонійного існування людської цивілізації в цілому. Хто створить ці рамки? Питання. Швидше за все, спільнота людей з концептуальним та глобальним мисленням. Їхнє завдання — не тільки створити цей фільтр, а ще й вбудувати його у сучасне суспільство у такий спосіб, щоб не обмежити, а забезпечити права і свободи кожного.

Для прикладу, торкнемося цензури мистецтва: літератури, кіно, музики, живопису та інших.

Кожен автор має право створювати будь-якій твір на свій розсуд. Ділитися ним і показувати його у своєму особистому колі «читачів». І тут діє внутрішня цензура окремого учасника цього процесу сприйняття.

Але якщо йдеться про вихід на масову аудиторію, хоч-не-хоч авторові необхідно замислитись: «Хто буде «споживачем» цього твору»? Поміркувати над тим, який вплив матиме на читача, слухача, глядача. Зробити все, щоб при цьому бодай не нашкодити йому своїм твором. Художні твори впливають на людину на різних рівнях сприйняття. Більш того, витвори мистецтва в огляду на різні обставини досить часто діють на людину в обхід свідомості.

Цілком природно довіряти ближньому, а не жити в постійному передчутті страху та очікуванні небезпеки. Так само довіряє людина творам мистецтва. Адже існує поширене твердження: «Якщо тобі не подобається балет (як приклад), то просто ти його не зрозумів». Тому не кожен «включає» критичне мислення стосовно мистецтва, а частіше, навпаки, максимально відкривається для повного осягнення.

Раніше ми писали: Семь первых шагов к Парнасу, или Как правильно седлать Пегаса

Завдання цензури не зробити кожен твір «рівненьким» та «гладеньким». Мистецтво повинно будити емоції, сприяти прояву почуттів, спонукати до роздумів, творчого самовираження та пізнання себе та світу.

А світ навколо нас різний. У ньому багато красивого, позитивного, але в той же час існує обсценна лексика, насильство, нерівність, ксенофобія та інші подібні негативні явища. І це неможливо заперечувати. Але не варто їх пропагувати, агітувати за них. І тут саме цензура здатна допомогти «пройти по лезу бритви» в таких важливих неоднозначних питаннях. І помічником цензурі у цій справі може стати підвищення загального рівня культури суспільства в цілому.

Джерело: медиа портал АТС creativpodiya.com

Если говорить об актуальности данной инновации, то следует начать с того, что правдивость в искусстве, хоть и ценится высоко, но не может быть пределом совершенства. Во-первых, только отражать реальность – это функции больше публицистики, нежели художественной литературы, учитывая её богатый арсенал средств образной выразительности. Во-вторых, реальность многомерна: и материальный мир, и духовный, и мир каждого индивида не только имеют место быть, но и не могут существовать изолированными (особенно полно это показано, например, в «Розе Мира» Даниила Андреева). В-третьих, ставить в центр повествования неизбежность противоречий и вытекающих из них проблем – лишь сильнее затягивать кармические узлы.

Иначе говоря, правдивости реализма уже давно мало. Правда – всего лишь факт. А факты бывают и разрушительные (экономические кризисы, войны, эпидемии и т.д). А где ж новизна в созидании, в гармонии, без которых двигаться и некуда, и незачем?..

Особо много негатива на потребителей продуктов культуры выливается в новостях СМИ, в прозе больших форм, остросюжетных кинолентах, пьесах-трагедиях. Поэзия, музыка, хореография, изобразительное и декоративно-прикладное искусство в этом плане гораздо позитивнее. А тут ещё психологи, психотерапевты, социологи, анализируя неутешительную статистику, всё чаще говорят о разрушительном влиянии на психику и поведение современного человека растущих потоков негативной информации.

В общем, необходимость появления целенаправленного созидательного творческого метода возникла уже давным-давно, но её широко и конкретно ещё никто, видимо, не озвучивал.

Не озвучивали эту проблему, насколько мне известно, и ценители, и критики реализма. Этот метод-титан двухвековой давности (а по версии некоторых исследователей, он берёт начало ещё с древних времён), укоренился и в ХХI веке, провозглашая единство противоречий, и испытывая на себе лишь одни разногласия, нападки от более молодого метода – модернизма – и его «шустрых» течений. И вдруг… появился союзник – оптимализм.

Если говорить об особенностях нового метода, то он смещает основу повествования от противоречий к гармонии, от героя-борца к герою счастливому. Да и счастье не только чаще описывается, но и иначе воспринимается: не мигом кратким и случайным, а процессом постоянным и закономерным. Счастье, по оптимализму, не догоняют, а раскрывают в себе. В этом – преобразовательная функция метода. В этом – рука помощи правдивости реализма.

Приёмом оптимализма наиболее близким к реализму является квинзитив, в основе которого – катарсис героя. А максимальная концентрация счастья – в перфекшн-макси-прозе. Есть приём и для показа-осмысления многомерной реальности – это политранс. В целом же, оптимализм наделяет «неухоженную» позитивную прозу теоретической базой и тем самым приближает данное направление к ощутимому литературоведческому статусу.

Все детали нового метода изложены на моей авторской странице (https://www.proza.ru/avtor/chist1) в сборнике «Статьи по литературоведению». Начинать знакомиться с оптимализмом можно со статьи «Творить оптимально – на уровне СЧАСТЬЯ». А примеры прозы, построенной на квинзитиве, перфекшне и политрансе есть в сборниках «Семь историй о любви и катарсисе», «Я просто твой ангел» и «Перфекшн-макси-проза».

Пусть новый метод находит своих ценителей!

От автора:

Мне кажется, что сейчас, в такое тревожное время, когда в обществе нарастает агрессия и происходят столкновение людей разных умонастроений, когда люди перестают слышать друг друга, когда погибают в политической борьбе и те, кто искренне верит в возможность благородного переустройства общества и те, кто ни во что не верит, хорошо было бы вспомнить о гениальном человеке, которому были подвластны духовные глубины жизни.

А. П.Чехов. Фото Бабаева Феодосия 1888 год

К 162-ой годовщине со дня рождения А.П.ЧЕХОВА.

«Читать меня будут… только семь лет…», — говорил Антон Павлович Чехов И.А.Бунину за год до смерти.

Сегодня Чехову исполнилось бы 162 года. Эта дата превышает почти в четыре раза срок реальной жизни писателя. Но, видимо, правомерно утверждать, что, если бы писатель прожил не 44 года, а в два раза больше, то его сознание не претерпело бы никакого качественного изменения, т.к. он ушел из жизни и духовно, и нравственно завершенным человеком. В этом смысле, Чехов – удивительное явление, т.к. многие художники слова умирали на подступах к истине. И когда думаешь о Чехове, то возникает, прежде всего, вопрос: «Что же дало ему такую завершенность?» И т.к. он не был исповедальным человеком, а был скрытным и сдержанным даже в письмах, то ответ надо искать в творчестве писателя. Исследуя его произведения с духовной точки зрения, начинаешь понимать, насколько ему было органично христианство, а вернее – православие.

Именно православие определило духовную и душевную зрелость Чехова – человека и писателя. Т.е. промысел Божий провел Антона Павловича по всему мучительному пути развития веры, чтобы дать ему возможность на себе самом испытать и отразить в своих произведениях то, о чем он писал в записных книжках в 1897 году: «Между «есть Бог» и «нет Бога» лежит громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец».

А. П. Чехов. Фото Здобнова 1895 год

Какие горячие страсти, боль, сомнения обжигали самого Чехова на этом пути мы не знаем или знаем очень мало. Но совершенно очевидно, что тот же мучительный путь осознания себя и веры, проходили его герои. И в частности, когда издатель газеты «Новое время» А.С.Суворин, прочитав рассказ Антона Павловича «Три года», назвал отношение персонажа Лаптева к религии «глупостью», продиктованной раздражением, то Чехов в письме от 21 января 1895г. ответил ему следующее: «…Если бы Вас в детстве секли из-за религии, то Вам бы это было бы понятно. И почему это раздражение – глупость? Оно быть может, глупо выражено, но само по себе оно не так глупо, как Вам кажется. Оно меньше нуждается в оправдании, чем, например, идиллическое отношение к религии, когда любят религию по-барски, с прохладцей, как любят метель и бурю, сидя в кабинете». А в конце жизни, 17 декабря 1902 года, в письме к В.С.Миролюбову, Чехов писал по поводу религиозно-философских обществ: «Скажу только, что в вопросах, которые Вас занимают, важны не забытые слова, не идеализм, а сознание собственной чистоты, т.е. совершенная свобода души Вашей от всяких забытых и не забытых слов, идеализмов и прочих непонятных слов. Нужно веровать в Бога, а если веры нет, то не занимать ее места шумихой, а искать, искать одиноко, один на один со своей совестью». И Чехов искал, оставляя и своих героев наедине с их совестью. Об этом лучше всего сказал русский религиозный философ С.Н.Булгаков: Чехов «…своеобразен в своем творчестве тем, что искание правды, Бога, души, смысла жизни совершал, исследуя не возвышенные проявления человеческого духа, а нравственные слабости, падения, бессилие личности, то есть ставил перед собою сложнейшие, художественные задачи. Не восхищенное любование высотами духа, а сострадательная любовь к слабым и грешным, но живым душам – основной пафос чеховской прозы».

Но ведь такую любовь-сострадание к человеку способен испытывать только верующий христианин, каким и был Антон Павлович. И о том, что он не случайный гость в православии, говорит его духовная биография, которая начинается из «таганрогского детства с церковным пением, домашним хором, мартикулами Антоши, где в первой графе всегда круглая пятерка по Закону Божию, к зрелости, через искушения (но и святые подвижники, пустынники им подвергались!) от авторского взора и тона путешественника в рассказе «Святой ночью» до просветленной приобщенности, «эффекта присутствия» в «Архиерее», до последнего приюта – часовни на могиле в Новодевичьем, с христианской символикой в камне», — пишет чеховед Н.М.Зоркая в статье «Чехов и «серебряный век».

Приятель Антона Павловича, его современник, писатель Игнатий Потапенко вспоминал, что у Чехова от детских лет остались доскональное знание церковной службы и любовь к церковному пению: «…он сам пел, — правда, не романсы, а церковные песнопения. Им научился он в детстве, когда под руководством отца пел в церкви. У него был довольно звучный басок. Он отлично знал церковную службу и любил составлять домашний импровизированный хор. … Антон Павлович основательно держал басовую партию. И это, видимо, доставляло ему искреннее удовольствие. Глядя на его лицо, казалось, что в такие часы он чувствовал себя ребенком».

А с каким уважением, Чехов писал в своей публицистике о некоторых духовных лицах! Например, об отце Василии Бандакове, таганрогском протоирее, отзываясь некрологом на его смерть. Он радовался тому, что отец Василий был близок практическим заботам людей, их нуждам: «Обладая по природе своей крупным публицистическим талантом, в высшей степени разнообразным, он редко останавливался на отвлеченных богословских темах, предпочитая им, вопросы дня и насущные потребности того города и края, в котором он жил и работал; неурожаи, повальные болезни, солдатский набор, открытие нового клуба – ничто не ускользнуло от его внимания, и потому-то его двенадцать томов составляют энциклопедию, в которой могут найти для себя одинаково интересное и полезное чтение люди всех званий и профессий: и богатейшие негоцианты и чиновники, и дамы и солдаты, и арестанты».

А, П, Чехов. Фото Иваницкого Ялта

Такую же включенность в единство с народом и обществом проявлял и Чехов. И это чувство заставило его выразить свое собственное покаяние в действии, т.е. совершить очень тяжелую в физическом отношении для туберкулезного больного (ведь Чехов был серьезно болен) поездку на остров «невыносимых страданий», на остров каторжников, на Сахалин. Обосновывая ее необходимость по-христиански, он писал в письме к Суворину, от 9 марта 1890 года: « … Мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски …. Прославленные 60-е годы не сделали ничего для больных и заключенных, нарушив, таким образом, самую главную заповедь христианской цивилизации … ».

Из Сахалина писатель привез рассказ «Убийство», в котором исследовал сектантское своеволие героев и показал опасность отделения веры от церкви. Из этого рассказа следует, что воцерковленность Антона Павловича была глубокой, искренней. Для него с детства был непреложен ход церковного года. И то, что Чехов из всего своего творчества более других любил рассказ «Студент» тоже показательно, потому что в нем речь идет о студенте духовной академии, о православном молодом человеке Иване Великопольском, размышляющем о спасительной сущности прихода Христа на землю. В рассказе упоминается церковная служба в Великий Четверг, на которой читается Двенадцать Евангелий. Для верующих в Предпасхальных службах происходит непосредственное переживание Страстей Господних. Совершается мистерия, которая связывает воедино прошлое – все то, что происходило во дворе первосвященника, в Гефсимании, и на Голгофе с тем, что происходит сейчас, здесь, всегда – в календарно возвращающуюся Страстную седьмицу. В этом и смысл и тайна рассказа «Студент», который может служить ключом ко всему чеховскому творчеству. И свою веру в человека писатель выразил так: «… правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня, и, по-видимому всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле».

А, П, Чехов. Ялта. 1901 год

Чехов не нарочито вводит в текст православные понятия, название праздников, таким образом, усиливая наше понимание психологического состояния героев, и в то же время, соединяя их и нас с духовными, мистическими церковными явлениями, и может быть, обуславливая этими явлениями те или иные переживания своих героев.

Например, именно в Прощенное Воскресение (последнее воскресение перед Великим постом, когда все верующие просят друг у друга прощение) Матвей из рассказа «Убийство», понял, что поучая брата Якова, он, таким образом, испытывает его терпение, и что гордыня их общая проблема. Что это? Бессознательная подготовка к будущему наказанию? Желание простить брата Якова за его будущее преступление? Как удивительно тонко Чехов проник в состояние одержимости Якова, убившего Матвея. В минуты предельной ненависти к брату, Якова мучила и душила нераскаянная совесть и жизнь казалась ему безумною, беспросветною, как у собаки: «… он все встряхивал головой, так как что-то давило ему голову и плечи, будто сидели на них бесы, и ему казалось, что это ходит не он, а какой-то зверь…».

В рассказе «Архиерей», Чехов, вместе со своим героем – преосвященным Петром опять запечатлел череду главенствующих служб, начиная с Всеношной под Вербное Воскресение и до Двенадцати Евангелий в Великий Четверг. В рассказе архиерей болен, и как бы предчувствуя разлуку со своей паствой особенно нежно, с радостью растворяется во всеобщей любви во время Богослужения, чувствуя присутствие Господа. И в тоже время, он огорчается, когда видит, что его горячо любимая мама, о которой он так тосковал, когда был в разлуке с ней, наполнена не только сердечной нежностью к нему, а еще и робостью перед его саном. И это причиняет ему жгучую боль, т.к. он осознает, что даже в верующих людях главенствует фарисейское предпочтение социальной значимости человека, а не любовь друг к другу.

В рассказе «Святой ночью», герой рассуждает о творчестве – о счастье написания акафистов.

В рассказе «Бабье царство» владелица завода с миллионным доходом, который достался ей по наследству после смерти отца и который тяготит ее, переживает православный праздник Рождество так: «…когда она встала, было уже совсем светло, и часы показывали половину десятого. За ночь навалило много нового снегу, деревья оделись в белое, и воздух был необыкновенно светел, прозрачен, и нежен, так что когда Анна Акимовна поглядела в окно, то ей, прежде всего, захотелось вздохнуть глубоко-глубоко. А когда она умывалась, остаток давнего детского чувства, — радость, что сегодня Рождество, вдруг шевельнулась в ее груди, и после этого стало легко, свободно и чисто на душе, как будто и душа умылась или окунулась в белый снег».

Так же, как Липа из повести «В овраге», Чехов прошел испытание своей веры. И его творчество можно расценивать как вымаливание грехов человечества, как подвиг молитвы, в котором не было ни фарисейства, ни гордыни, но очень ясное сознание того, что есть только одна «высшая нравственность. Только одна… Иисуса Христа».

А, П, Чехов. Фото Средина 1902 год

И как прекрасно последнее напутствие умирающего Чехова юной девушке в рассказе «Невеста»! В самом названии уже заложена психологическая глубина чистоты и цветения, предвосхищение прекрасной любви, в которой присутствуют и духовные глубины мистического православного потенциала Христовой невесты. И социальные глубины — желание совершить в жизни подвиг служения. И все эти устремления бурлят в душе Наденьки, которая мечется, надеется, мечтает, не понимая себя, окружающий мир, родной провинциальный город. Ох, каким обывательским и ничтожным он кажется ей, и как же ей хочется вырваться из него! И она уезжает из родного города, надеясь, что социальная перспектива даст ей успокоение. Но, Антон Павлович из глубины понимания жизни знает, что перспектива бывает только духовной. Однако он не подталкивает Наденьку к прозрению, не поучает ее, не декларирует ей истины, а только вкладывает в ее уста и сердце предвосхищение радости: «Прощай, милый Саша! – думала она, и впереди ей рисовалась жизнь новая, широкая, просторная, и эта жизнь, еще неясная, полная тайн, увлекала и манила ее. Она пошла к себе наверх укладываться, а на другой день утром простилась со своими, и, живая, веселая, покинула город – как полагала, навсегда». Этим словом «полагала» писатель определяет незавершенность мировоззрения героини, давая понять, что у Нади еще есть перспектива развития. Но состоится ли она в духовном Евангельском понимании жизни? Или Надя будет зависеть от положения в социуме?

В рассказе И.Шмелева «Приволье», дьякон говорит о Чехове:

«Святой он, не нам судить, а святой, чистый, вот что главное. Его надо каждому мальчишке давать читать, девчонке каждой … для душевного очищения, для благородства души».

Ещё по теме:  Чехов и Сумы. Взгляд из сегодня 

Собственно, его иллюстрации к известным литературным произведениям «Отверженные», «Книга джунглей», «Моби Дик», «Алиса в стране чудес», стихам Гарсиа Лорки и проч. позвали нас поразмышлять о том, почему люди с разных земных полушарий так хорошо понимают друг друга, говоря о европейской культуре.

Не претендуя на научную аналитику, всё же осмелимся предположить, что наиболее близкими к восточным славянам по историческому пути являются именно народы Латинской Америки.

Латинская Америка до нашей эры

Первой мощной и самой загадочной цивилизацией на южноамериканском континенте считается культура майя. Её началом определяют 2000 год до н.э.!!! Страна майя была Гардарикой – то есть страной городов (так называли Русь варяги), которые часто воевали друг с другом. Однако уже к 900 году н.э. цивилизация майя находилась в полном упадке, города пустели и рушились по непонятным до сих пор причинам.

Трипольская культура

Проводя исторические параллели, сразу вспоминаем трипольскую культуру (Триполье – село около Киева) которая, к слову, тоже была городской, существовала примерно в тоже время и так же неожиданно самоликвидировалась без очевидных внешних причин.

Мы писали о трипольской культуре в материале: Путешествие на родину отамана, отменившего Переяславкую раду, или 70 веков спустя

Инки и ацтеки

После майя самые значительные государства доколумбовой эпохи на южноамериканском континенте возникли ненамного позже, чем Киевская Русь.

Империя инков —  1200 год н.э. и до прихода испанцев в 1572 году

Империя ацтеков – 1325 (начало строительства Теночтитлана — нынче на его месте столица Мексики Мехико) –  и вновь до прихода испанцев в 1521 году.

Киевская Русь

Киевская Русь ведёт своё начало с 882 года н.э., со времени начала правления киевского князя Олега, и по 1242 год. В итоге, её  разгромили монголо-татары и установили своё иго, официально длившееся по 1480 год, когда московский князь Иван III окончательно отказался признавать зависимость Руси от Золотой Орды.

Впрочем, к тому времени, а точнее с 1362 года, Киев и большая часть Украины уже входили в состав Литовского княжества и в сражениях украинцы часто выступали на стороне противников московских войск. В частности, так было и на Куликовом поле в 1380 году.

Приход христианства в Латинскую Америку

Важно подчеркнуть, что индейцы доколумбовой Америки были язычниками, как и славяне. Испанцы им принесли католичество. Но, несмотря на развитое миссионерское движение, конкистадоры достаточно терпимо относились к вере местного населения.  Главной наградой испанца за ратные труды в конкисте была энкомьенда — земельный участок с прикрепленными к нему индейцами. Индейцы должны были подчиняться и работать на хозяина. А в остальном они были свободны. В том числе, были вольны слушать или не слушать миссионеров, которые, кстати, часто выступали защитниками прав местного населения.

Наибольшим успехов среди бедных индейцев, разумеется, пользовались нищенствующие монашеские ордена — францисканцы (во Франции их называли «кордельеры» из-за того, что они опоясывались веревкой) и доминиканцы.

Русь языческая

Важным моментом, определившим грандиозный историко-культурный надлом восточнославянского самосознания, было Крещение Руси в 988 г н.э.. После того как христианство стало официальной религией, начались гонения на исконные славянские верования и, соответственно, смещение национальной и культурной идентичности.

Ранее мы писали:  Мексиканский Андрей  Рублёв, или Несколько удивительных фактов о синем цвете 

Революции в Латинской Америке

Латиноамериканские революции стали следствием борьбы Североамериканских колоний за независимость и ослабления Испании. В результате, возникло несколько больших и малых независимых стран, среди которых выделим Мексику (16 сентября 1820 года), Аргентину (9 июля 1810 года), Колумбию (20 июля 1810 года) и Бразилию (7 сентября 1822 года).

Знаменательно, что все победы освободительных движений в Латинской Америке связаны с деятельностью Наполеона, который захватил Испанию, сверг с трона испанского короля Фердинанда VII и вынудил некоторое время португальскую королевскую семью жить в Бразилии. Последняя, ставшая в то время фактически метрополией, потом отказалась возвращаться в статус провинции даже после отъезда королевской семьи в Лиссабон.

Наполеон и Россия

Российская империя оказалась безусловным победителем в войне с Наполеоном. Но последствия военной победы стоит оценивать ещё и с той точки зрения, что победа в Отечественной войне 1812 года стала началом великого культурного подъёма. При всём уважении к Симеону Полоцкому, Ломоносову. Березовскому, Бортнянскому и даже Державину, все они были так или иначе жителями культурно колониальной и поэтому второсортной России, которая стала таковой после реформ Петра.

Ранее мы писали: Максим Березовский. Легенда о жизни 

Одолев Наполеона, Российская империя почувствовала себя европейской страной, равной среди равных. А российские культурные деятели XIX века стали писателями, музыкантами, художниками и поэтами с мировым именем.

В это же время мышление дворцовыми переворотами в царских спальнях трансформировалось в революционное движение.

Мировая культура

Увы, странам Латинской Америки так и не удалось стать такими же мощными индустриальными державами, как страны Западной Европы или Азии. Постоянные искания адекватной экономической модели, путчи, дефолты – всё это о Латинской Америке. Ясно, что европейские и американские капиталы также не заинтересованы в повышении экономической мощи южноамериканских стран, как и в экономическом развитии государств, получивших независимость после распада СССР.

А вот вклад Латинской Америки в культурное развитие планеты огромен. Такие имена как Октавио Пас (Мексика), Габриэль Гарсиа Маркес (Колумбия), Хулио Кортасар и Хорхе Луис Борхес (Аргентина) не просто стали культовыми, но и изменили сознание читателей во всём мире.

 Ранее мы писали: Прогуливаясь в окрестностях Борхеса

Так же как имена Достоевского, Толстого, Гоголя, Бунина и Чехова, к которым стоит добавить ещё и Набокова с Бродским.

 Эпилог

У восточных славян и народов Латинской Америки действительно очень похожие исторические судьбы. В сознании у них и у нас — смесь естественного язычества и насажденного христианства. Так же как и смесь национальной аутентичной культурной традиции с насаждённой европейской. Особенно ярко это бросается в глаза в произведениях Гоголя и Маркеса. И мы, и они, в общем-то, уже понимаем, что по уровню жизни всегда будем странами второго сорта в сравнении с индустриально развитыми державами. Что естественным образом порождает интенсивные духовные поиски, результаты которых выражаются в произведениях искусства, созданных в русле европейского мышления, но с явным присутствие национального начала.

А теперь, в свете вышесказанного, вернёмся к творчеству Луиса Габриэля Пачеко.

Читайте биографию художника и смотрите много его работ в материале «Осенний» Пачеко из Солнечной Мексики

Рюноскэ Акутагава известен тем, что прожил 35 лет, страдал шизофренией, успел стал отцом двоих детей и классиком мировой литературы. А 24 июля 1927 года покончил жизнь самоубийством, вследствие нараставшего конфликта с собой. Это ему принадлежит знаменитое выражение «У меня нет совести, у меня есть только нервы».

Знаковым произведением Акутагавы считается рассказ «В чаще». По утверждению Аркадия Стругацкого, это

«поразительное литературное произведение, совершенно уникальное в истории литературы, поднявшее откровенный алогизм до высочайшего художественного уровня».

Суть произведения в том, что о преступлении рассказывает несколько человек, причём все версии противоречат друг другу. Существует знаменитый чёрно-белый  фильм Акира Куросавы, «Расёмон», снятый по сюжету этого рассказа и рассказа «Ворота Расёмон». По мотивам этой новеллы было снято несколько фильмов: «Железный лабиринт» (1991), режиссёр Хироаки Ёсида, «В роще» (1996), режиссёр Хисаясу Сато,  «MISTY» (1997), режиссёр Кэнки Саэгуса.

 Также известно, что Акутагава  (как и Мураками, да и многие другие японские писатели  ХХ века)  хорошо знал и высоко ценил европейскую и русскую литературу. Хотя, лучшие его произведения написаны именно в японской традиции, с ориентацией на создание притч о средневековой Японии.

И в этой связи, лично для меня, произведением, сделавшим из хорошего писателя великого, является новелла «Рассказ Ёноскэ».

Ёноскэ  — это такой японский Казанова. Вся его жизнь — непрерывная череда любовных похождений. Говорили, что он впервые познал женщину в семилетнем возрасте, а всего ему удалось соблазнить три тысячи семьсот сорок две женщины.

В момент разворачивания событий ему шестьдесят лет и он устраивает прощальную пирушку, прежде чем отправится отдыхать от своих любовных приключений на Остров женщин (!!!) И на прощание раскрывает приятелю тайну того, как ему удалось овладеть таким количеством прекрасных дам. Причём, важно то, что он таки был Казанова, хоть и японский, и овладевал красавицей, только если испытывал к ней любовные чувства. Вот тут и начинается самое интересное. 

Что такое любовь мужчины и женщины? Это целый набор разнообразных деталей, нюансов и совпадений. Существует очарование взаимного времяпрепровождения, когда людям просто хорошо вместе, взаимный интерес к жизни друг друга, известны разнообразные сексуальные и кулинарные техники для доставления наслаждения любимым, теории совпадения запахов и тембров, методики выстраивания отношений, основанные на взаимных уступках и компромиссах. Это похоже на человеческое тело, состоящее из сотен частей – ног, рук, глаз, сердца и т.д. И вся эта изысканная машинерия была бы просто трупом, если бы в человеке не было души, то есть того, что и есть в нас жизнь.

Так и в  отношениях каждой влюблённой пары есть душа любви. Она вселяется в них в какой-то удивительный, волшебный момент и… начинается действо, состоящее из вышеописанных техник и методик. Все они прекрасны и крайне актуальны, пока их оживляет душа влюблённой пары. И теряют смысл, когда душа пары улетает прочь….

Душа пары, а точнее — момент её вселения, когда она, как Марго метлу, весело оседлав стрелу Амура, врывается одновременно в сердца двоих — и есть самая великая и притягательная загадка искусства, над которой бьются служители разнообразнейших муз. И тот, кому удаётся хотя бы раз поймать этот миг, тут же становится гением.  

В новелле Акутагавы «Рассказ Ёноскэ», как раз и описывается этот гениальный момент. Именно момент, миг, исчезающе малый промежуток времени, за который и случается чудо. Ну, а дальше уже начинаются все методики, техники и прочая,в которых я не больший специалист, чем кто-либо другой из читающих эти строки. Поэтому более распространяться о них не буду.

Да и не об это речь. Просто в день памяти великого писателя захотелось вспомнить один из его шедевров. Ну и вообще, поговорить о любви. Не призывая себя и окружающих к ней, а тихонько, осторожно и радостно, как присевшую на ладонь бабочку, изучая её, уже живущую в каждом из нас. Ведь у каждого в жизни случался тот прекрасный миг, о котором на прощальной пирушке рассказывает приятелю  Ёноскэ….

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

Милорад Павич

Можливо, серце Павича зупинялося двічі. Як писав він сам в «Автобіографії»: «Я нікого не вбивав. Але мене вбивали. Задовго до смерті. Моїм книжкам було б краще, якби їх написав якийсь турок або німець. Я ж був найвідомішим письменником найбільш зненавидженого народу — сербського народу».

Кому тепер снитимуться всі ті вигадливі сни, яких не встиг побачити сербський письменник?

Чи зуміють ці новоявлені «ловці снів» приборкати словом могутню і тендітну, магічну й загадкову, дивну чарівливу стихію, визнаним (а можливо — і покликаним) оракулом якої у світовій літературі чверть століття (з часу публікації 1984 року «Хазарського словника») був Мілорад Павич?

Дуже цікаво, що станеться з усіма нами, якщо у світі не знайдеться жодного такого сновидця. Колись місто не стояло без праведника — чи встоїть глобальний Вавилон сучасної культури без Павича?

Побачити Павича очима читача мені вдалося не відразу — заважала якась дивна і в’язка тягучість тексту, запаморочлива метафоричність, смисловий феєрверк, що перевершував навіть дуже сміливі сподівання і мимоволі пригнічував.

«Усі на землі книжки мають цю зачаєну пристрасть — не піддаватися читанню», — розповів мені згодом сам Павич, і це було в точку, у десятку, в істину.

Я відчував, що можу розгадати загадку Мілорада Павича, а інколи навіть невиразно відчував післясмак цієї розгадки, до якої, втім, аж ніяк не вдавалося підібрати точне слово — все це скидалося на приємний сон, деталей якого ти, прокинувшись, не можеш згадати.

«Кожен із нас виводить свою думку попереду себе, як мавпу на повідку. Коли ти читаєш, то завжди маєш дві мавпи: свою й чужу. Або ще гірше: одну мавпу й одну гієну. Тоді уважно стеж, чим годувати кожну з них, тому що гієна не їсть того, що їсть мавпа», — радить у такому разі Павич.

Справді, у справжнє читання треба входити повільно, поступово освоюючи і обживаючи мерехтливий вербальний простір. Адже коли ти рухаєшся у правильному напрямку, «напрямку, в якому росте твій страх», життя змінюється — і в тобі, і навколо тебе. Головне — не перестати хворіти собою, бо «той, кому вдається вилікуватися від себе самого, погано кінчає».

Тому читати потрібно власною душею, а можливо, навіть у душі. Тут можна цілком покластися на авторитет Павича, коли він стверджує: «Душа, як і тіло, має свої органи. Дізнавшись про це, ми починаємо розуміти, що реальність двоїста. Божественне одкровення (інтуїція), людська порядність (думка, якої божество не потребує), сон (а він теж жива істота), уява, знання, спогади, почуття, поцілунок (невидиме світло), страх і, нарешті, смерть — усе це органи душі. У душі їх десять — удвічі більше, ніж органів чуття у тіла. З їхньою допомогою душа спілкується зі світом, який містить усередині себе».

Цей цілісний «світ усередині себе» можна назвати міфом, казкою, дивом. Поза цим світом людська культура немислима і безглузда, вона скидається на нічний похід у картинну галерею, де ще напередодні свідомо відключили світло. Це світ, у якому культура росте і з якого виростає — у наші долі. Первинний бульйон із міткою ex nihilo, — саме там вариться минуле, стаючи майбутнім.

«Проза Павича — не на щодня: вона говорить мовою циганської ворожки. Одиниця його тексту — згорнута казка. Він — оповідач кошмарів і гравець архетипами», — зазначає Олександр Геніс. Справді, Павич — майстер цього внутрішнього світу, таємний творець і віртуозний імітатор того, чим у сакральній традиції може займатися тільки Господь Бог. Він — Автор, що благополучно пережив продекларовану Бартом «смерть автора» і щасливо не зумів пережити «смерть дитинства».

«Будинок містився на березі, двері були розчинені навстіж, поруч із будинком стояв великий білий бик, прив’язаний до застромленого в землю кілка, а на кілок був надітий буханець свіжого хліба. У будинку було ліжко, на стіні — ікона, а під іконою — якась червона китичка, камінь на шнурку, дзига, дзеркало і яблуко».

Коли кілька років тому я прочитав ці рядки Павича, то зрозумів, що це не тільки опис його рідних Балкан, а й криптограма мого власного дитинства в Сумах, на Дзержинці, у 70-х.

Павич не боїться ставити запитання, які я забув ще в дитинстві, на жаль, так і не знайшовши на них відповідей. Пригадується сумна усмішка моєї бабусі, Марії Олександрівни Лебедєвої-Вишневської (1907—1996), коли п’ятирічним хлопчиком я мучив її безглуздими запитаннями, на кшталт того, де міститься «той світ», куди вона з роками чомусь дедалі частіше лаштувалася йти. «Це дуже далеко, десь на Баранівці?» — допитувався я. «Ні, Сергію, це набагато далі…» — задумливо відповідала бабуся.

Проза Павича значно далі постмодернізму і магічного реалізму, цих головних ярликів, які встигла приклеїти до нього метушлива літературна критика. У текстах Павича час завжди починається незалежно від того, який це час: минулий, теперішній чи майбутній. «Двадцатого столетья он, а я — до всякого столетья» — якось спересердя зронила Марина Цвєтаєва.

Мілорад Павич теж «до всякого столетья» — і після, і разом. «Ми проїхали повз гай білих кипарисів, потім повз людей, котрі збирали на березі росу і камінці з діркою, потім повз інших, які розпалювали багаття, щоб спалити на них свої тіні, повз двох жінок, котрі кровоточили світлом, повз сад завдовжки дві години, де в першу годину співали птахи, а в другу годину спускався вечір, у першу годину цвіли фруктові дерева, а в другу годину вітри навівали сніг».

Мені знайомий цей шлях. На ньому й тепер тролейбуси ходять по Сотні, і одна із зупинок дивно збігається з папертю Спасо-Преображенського собору. Він проходить повз Троїцький собор, з якого перед реставрацією і безглуздою метаморфозою в органний зал чомусь викинули на вулицю цілу гору стародавнього ліплення і дуже гарне розп’яття.

Тому собор чимось нагадує випотрошеного грифона. Проте ми, хлопчаки з Дзержинки, мріємо пробратися туди й можемо годинами обговорювати, як краще зачарувати сторожа і пройти у храм крізь його сон — адже тоді нам відкриється легендарний підземний хід, що веде на протилежний берег річки.

На лівому березі Псла ще не побудований спальний район, і сади тягнуться від Гусинець майже до озера Чеха. На цьому шляху часто зносять старовинні будинки, і, якщо пощастить, у руїнах можна знайти царські монети, чавунні праски та вигадливої форми пляшечки, вміст яких випив час. Там ще живуть корінні сумчани, народжені в моєму місті до революції, чию шляхетну, гарну мову забуло вже покоління наших батьків.

Я, звісно, теж її не пам’ятаю і можу лише загорнути власне безпам’ятство у щемливий смуток слів, що, хай трохи, але запізнюються — як запізнюється на зустріч із власною смертю принцеса Атех.

Подробнее про автора этого матриала: Сергей Курбатов. «Паломничество в сторону слова»

Ще від автора Сергія Курбатова: Творчість Борхеса справді потрясає своєю парадоксальністю, свободою поводження з історичною та культурною традицією

Автор слов

Евгений Гребинка — русский и украинский поэт, писатель, родившийся в Полтавской губернии, дворянин, образованный человек, как и многие из создателей текстов классических «цыганских» романсов. Стихотворение  «Очи чёрные» было посвящено его будущей жене  — Марии Васильевне, дочери соседа-помещика, отставного штабс-капитана Растенберга, у которого он гостил в селе Рудка.

Первоначальный вариант стихотворения имел только 3 строфы, без какого-либо надрыва, лишь приправленный романтизмом.

1.

Очи чёрные, очи страстные,

Очи жгучие и прекрасные!

Как люблю я вас, как боюсь я вас!

Знать, увидел вас я в недобрый час!

2.

Ох, недаром вы глубины темней!

Вижу траур в вас по душе моей,

Вижу пламя в вас я победное:

Сожжено на нём сердце бедное.

3.

Но не грустен я, не печален я,

Утешительна мне судьба моя:

Всё, что лучшего в жизни Бог дал нам,

В жертву отдал я огневым глазам!

Впервые «Черные очи» было напечатано в «Литературной газете»  17 января 1843 года.

Первая известная публикация «Черных очей» как романса — 7 марта 1884 года.

Автор музыки

Часто указывается —  «музыка неизвестного автора». Хотя романс исполняется на музыку вальса Флориана Германа «Hommage» (Valse Hommage) в обработке Сергея  Герделя (настоящее имя Софус Гердаль).

Исполнители

Широко известным сделал этот романс Федор Шаляпин, когда ввёл этот романс в свой репертуар и познакомил с ним мир во время своих гастролей. Кроме того, Шаляпин добавил к тексту несколько куплетов, видимо, написанных собственноручно. Он посвятил их своей будущей жене итальянке Иоле Торнаги.

1.

Очи чёрные, очи жгучие,

Очи страстные и прекрасные!

Как люблю я вас! Как боюсь я вас!

Знать, увидел вас я не в добрый час!

2.

Очи чёрные, жгуче пламенны!

И манят они в страны дальние,

Где царит любовь, где царит покой,

Где страданья нет, где вражде запрет!

3.

Не встречал бы вас, не страдал бы так,

Я прожил бы жизнь улыбаючись.

Вы сгубили меня, очи чёрные,

Унесли навек моё счастие.

4.

Очи чёрные, очи жгучие,

Очи страстные и прекрасные.

Вы сгубили меня, очи страстные,

Унесли навек моё счастие…

5.

Очи чёрные, очи жгучие,

Очи страстные и прекрасные!

Как люблю я вас! Как боюсь я вас!

Знать, увидел вас я не в добрый час!

Далее  «Очи черные» включали в свой репертуар многие исполнители: русские, советские, зарубежные, интерпретируя слова и музыку. Есть джазовое исполнение и даже роковое.

Ранее мы писали: Профессиональные исполнители показали как изменяется голос в различных помещениях

                         (Черный Георг)

Эти заметки явились результатом нескольких впечатлений (даю их в порядке возрастания важности для меня):

1.Вновь перечитанная не так давно замечательная книга о фотографии «CameraLucida» известного французского исследователя Ролана Барта;

2. Моя дискуссия с Евгением Фулеровым о поиске смысла мирового исторического процесса;

3. Статьи, опубликованные на сайте АТС: «Урок мужества» и «Начинающий мэтр» и комментарии к ним.

Хотелось бы выразить большое сожаление по поводу невозможности посетить (в связи с известной специфичностью моей жизненной ситуации) выставку художественной фотографии Елены Алмазовой, вызвавшую оживленную дискуссию. Хотелось бы также адресовать Елене слова поддержки, которые для Вас, Елена, в данный момент актуальны. Так получилось, что сам я не принял участия в дискуссии о Вашем творчестве, но без нее (я имею в виду комментарии к статье) это эссе не было бы написано.

В нем, посредством разворачивания заявляемых тезисов, рассматриваются в своем сходстве и различии некоторые характеристики фотографии и исторического процесса.

1. Фотография специфически слоиста, история истерична.

Ролан Барт  пишет, что «фотография относится к классу слоистых объектов, две половинки которых нельзя отлепить друг от друга, не разрушив целого: таковы оконное стекло и пейзаж, но также … Добро и Зло, желание и его объект». И в другом месте: «История истерична; она конституируется при условии, что на нее смотрят – а чтобы на нее посмотреть, надо быть из нее исключенным. Как живая душа я являюсь воплощенной противоположностью истории».

Другими словами,  Человек Наблюдающий, чтобы постигнуть фотографию, должен в ней раствориться, не будучи в состоянии отделить означаемое от означающего, изображение от (как пишет Барт) референта. Прямым следствием этого, на мой взгляд, является разнообразие вИдений, и, как результат, —  ожесточенность споров у зрителей фотографических художественных выставок и чем более индивидуальный поход к выбору объектов изображения демонстрирует автор (вплоть до декларативности этого подхода, что зрители берегущие свой душевный покой склонны называть «агрессией»), тем большее разнообразие мнений и непримиримость позиций он вызывает. Другими словами, каждый зритель погружается в фотографическое изображение и строит свои отношения с объектом изображения по-своему. Не будучи в силах изменить что-нибудь в изображении, «подработать» изображение под себя, зрители либо принимают мир изображения, предложенный автором, т.е. увиденную и заявленную фотографом реальность,  и «размыкают» свое сознание, обогащаясь этой новой реальностью, либо не принимают и отталкивают эту реальность от себя.

Попытка постигнуть Другого –  процесс катастрофический для той уютной обыденной проекции мира, которая самовоспроизводится в нашем сознании ежедневно, ежечасно и ежеминутно.  Поэтому отталкивающие мир Другого, тем более данный в изображении, вынуждены барахтаться, чтобы в этом изображении не утонуть, вынуждены компенсировать  невозможность для себя свободного плаванья в новом для них мире потоками слов и их «сгустков» — различного рода психологическими теориями и тому подобным добром, которыми они пытаются этот мир разоблачить. За всеми этими словесными излияниями слышится крик «Помогите!» тонущего сознания, его паническое стремление преодолеть Смерть как переход в Мир Другого и выжить в привычном обыденном мирке. «Предавшие себя к себе неумолимы»,- пишет современный поэт Черный Георг.  Избирательность же фотографа («художественность фотографии») это осознание ограниченности своих изобразительных (человеческих) возможностей и попытка выбора единственно верного ракурса или единственно верной позы.

История — противоположность фотографии. История истерична, — пишет Барт. Суть  истерии — в демонстративных эмоциональных состояниях женщины, которые проявляются когда на нее смотрят, за ней наблюдают. Т.е. наблюдающий (субъект) полностью противопоставлен и исключен из объекта. (когда  субъект и объект слиты, например в любовном акте, истерии у объекта никогда не наблюдается).

История мертва и этим отличается от истерички. Но живой человек точно также исключен из истории и точно также ей противопоставлен,  т.е. противопоставлен тем, что исключен. Но сходство не только в этом. Называя историю истеричной, Барт очевидно имеет в виду, что эта исключенность из истории провоцирует Человека Наблюдающего приписывать ей различные эмоциональные состояния – и если не  слезы, смех, крики, судороги, параличи как у истерички, то  героизм и варварство, «смутные периоды» и «славное прошлое» и т.д. Я бы все-таки возразил Р. Барту, заметив, что если в случае истерии мы наблюдаем «чистое» состояние объекта, то в случае истории наблюдающий приписывает ушедшим событиям и эпохам свое собственное восприятие, навязывая истории свои собственные эмоции. Увы, эти эмоции живых не могут воскресить историю. И мы не можем вылечить историю от того, что нам не нравится в ней водным или мануальным массажем женских органов, как традиционно лечили истеричек…

2. Мир фотографий – Лабиринт. Мир истории – Закон.

«Совокупность существующих в мире фотографий составляет лабиринт», — пишет Ролан Барт.

Для каждого человека есть Фотография, которая является для него Главным Изображением и, соответственно, — путеводной нитью, выводящей из лабиринта. Барт был уверен, что в центре Лабиринта он обнаружит « не что иное, как этот единственный снимок, заставляя сбыться пророчество Ницше  «Человек из лабиринта ищет не истину, а всего лишь свою Ариадну». (Только что написанная фраза с двойным цитированием является метафорой Фотографии, помещенной в Лабиринт фотографий и роль Сущностного Изображения в этой фразе принадлежит цитате из Ницше).

Закон истории состоит в самоотрицании и в самопреодолении, человек умирает,  воспроизведя себя в другом (биологически /или в языке, но по-человечески —  именно в языке). Смерть и осознание ее неизбежности человеком является победой  сознания над биологией.

«Легкость и незначительность слов … составляют само пространство любви, его музыку», — замечает Барт. Другими словами, смотря  на Главную Фотографию, будь то снимок матери, любимой или ребенка, находя выход из лабиринта бесконечных изображений, человек не говорит «истинами». Эти «истины» или то, что на них претендует «гасят» изображение, рвут нить.  

Есть мнение (французский исследователь Ж.-Ж. Гу), что иудаизм отверг поклонение образам, для того, чтобы защитить себя от опасности культа Матери, и что христианство, разрешив изображение женщины-матери, преодолело строгость Закона в пользу Воображаемого.

Ролан Барт, для которого Главным Изображением была фотография матери, признается, что смотря на фотографию, ощущал мать настолько, что она была его внутренним Законом – своим ребенком женского пола.

Как здесь не вспомнить замечательное стихотворение русского поэта Бориса Рыжего,  в котором мироощущение Барта и даже его образность нашли талантливое поэтическое воплощение.

Так я понял: ты дочь моя, а не мать,

Только надо крепче тебя обнять

И взглянуть через голову за окно,

Где сто лет назад, где давным-давно

Сопляком шмонался я по двору

И тайком прикуривал на ветру,

Окружен шпаной, но всегда один –

Твой единственный, твой любимый сын.

Только надо крепче тебя обнять

И потом ладоней не отнимать

Сквозь туман и дождь, через сны и сны.

Пред тобой одной я не знал вины.

И когда ты плакала по ночам,

Я, ладони в мыслях к твоим плечам

Прижимая, смог наконец понять,

Понял я: ты дочь моя, а не мать.

И настанет время потом, потом –

Не на черно-белом, а на цветном

Фото, не на фото, а наяву

Точно также я тебя обниму.

И исчезнут морщины у глаз, у рта,

Ты ребенком станешь – о, навсегда! –

С алой лентой, вющейся на ветру.

Когда ты уйдешь, когда я умру.

3. Фотография не бывает метафоричной и есть овеществленный свет. История же оперирует временем, которое, по словам Ф.М. Достоевского «есть отношение бытия к небытию».

Главное свойство фотографии – это то, что объект, изображенный на ней, действительно был или есть.

Для меня фотография сворачивает пространство и время до размеров фотоснимка. Вот на фотографии снят раб (фотография застала рабство как государственный институт), и этот человек действительно был рабом. Мне в этом случае не нужен «историк в качестве посредника»  —  факт из прошлого устанавливается «без применения метода».

Вот фото планеты Земля сделанное зондом «Сassini» с расстояния многих миллиардов километров. Вот марсианский пейзаж, снятый марсоходом «Curiosity». Мне  не нужно бродить по Марсу или лететь к Сатурну (что бы ни думали по этому поводу мои работодатели), для того чтобы удостовериться в наличии этой реальности. Таким образом, фотография раздвигает мою реальность примерно на двести земных лет и несколько миллиардов световых лет (если иметь в виду фотографии далеких звезд), строя новые,  параллельные настоящему во времени и ограниченному в смысле географии миру,  свои миры-лабиринты. Эти лабиринты изображений все же отличаются от мифологического Минойского, откуда вела нить Ариадны. В лабиринтах изображений  мы останавливаемся и долго вглядываемся в лицо ли раба, в мертвые ли марсианские камни, на которые еще не ступала и Бог весть когда ступит (надеюсь я не буду уволен за эти слова) нога человека.

В отношении к метафорике кино принципиально отличается от фотографии, потому что, пишет Барт, «будучи вымышленным, оно смешивает две позы, «это было» актера с «это было» роли». Не отсюда ли то ни с чем несравнимое щемящее чувство, которое мы часто испытываем, пересматривая фильмы с участием актеров, которые уже умерли?

 И в этом пункте наших размышлений уже совсем недалеко и до истории, которая вмещает в себя бесконечную игру означаемого и означающего: реальные исторические лица и события смешиваются, а точнее, — устанавливают свои собственные текстуальные отношения со своими версиями-изображениями на театральной сцене, на киноэкране, в произведениях изобразительного искусства, в исторических романах и исследованиях, при том, что все эти картины, театральные постановки, фильмы и т.д. –  тоже факты истории и тоже становятся объектами изучения, интерпретаций и трактовок, тоже строя с ними свои собственные текстуальные отношения.

Если время есть действительно «отношение бытия к небытию», то отсюда следуют другие выводы.

Переместимся в область синтаксиса и вспомним, что отношения бывают отношениями сочинения и отношениями подчинения. В этой связи представляется, что отношения фотографии со временем есть отношения сочинения, где время и фотоизображение – равные партнеры. Отношения времени и истории есть отношения подчинения и диктата. Отсюда — склонность истории к поучительству и сомнительной морали. Ведь любой урок – это отношения власти — подавления и диктата обучаемого. Г. Берлиоз заметил, что «время — лучший учитель, но, к сожалению, оно убивает своих учеников… »

Фотография – скорее наглядное пособие в изучении истории, чем сам урок.  Уловив разрушительную сущность времени, фотография противопоставила этому независимое Изображение Существующего, вступая со временем в прямые и непосредственные отношения. Наверное, лучше так: фотография гораздо более устойчива к разрушению и искажению временем, чем многие другие фиксации исторических событий и плывет по волнам времени, не тонет в них, создавая свой параллельный исторический мир и – миф-лабиринт.

Фотография – фиксация  световых лучей (изначально – с помощью галоидных соединений серебра), которые испускают освещенные по-разному объекты. То есть мы буквально видим эманацию изображенного на ней тела.

Эти заметки хотелось бы закончить цитатой из Ролана Барта, который напрямую связывает фотографию с мифом. Он пишет: «Фото исчезнувшего существа прикоснется ко мне так же, как находящиеся в пути лучи какой-нибудь звезды. С моим взглядом тело сфотографированной вещи связывает подобие пуповины. Свет, хоть и неосязаемый, представляется в данном случае телесным проводником, кожей, которую я разделяю с тем или с той, что сфотографирован(а)… Любимое тело обессмерчено при посредстве ценного материала, серебра; данный металл, подобно всем металлам в Алхимии, жив».

Морозным, солнечным днем, засунув руки в перчатках в карманы и подняв воротник, шла я мимо частных домов по окраине города. День был не то чтобы сказочный, но обещающий чудеса. День был нежно-голубой, с неба лилось на землю теплое, лазурное сияние. Небо отражалось в замерзших лужах, его отсветы мерцали на белых стенах домов. Передо мной перешел дорогу высокий широкоплечий мужчина средних лет с двумя ведрами студеной колодезной воды. В воде тоже плескалась и переливалась небесная голубизна.

“Люди говорят — встретить с полными ведрами к удаче”, — вспомнилось мне, и я с благодарностью посмотрела вслед мужчине. Он дошел до своего дома, ладного, по-хозяйски крепкого, поставил ведра на землю и закурил. Подлетела шумная взъерошенная стайка воробьев. Почирикали, попрыгали, и вдруг два воробья вспорхнули и уселись на краешке ведра, наклонили серые клювики к воде… И… Начали купаться!

Я, еще не веря своим глазам, остановилась. Мужчина — перестал курить. А воробьи брызгались, вертели головками, поворачивались и загребали воду то одним крылышком, то другим, подставляя под ледяные капельки спинки. “Батюшки! Это в какую холодину они себе банный день устроили?! Да еще в ведрах…” — подумала я и посмотрела на мужчину.

Он быстро подошел к дверям дома и кого-то позвал. На крыльцо вышла миловидная женщина, и он осторожно показал рукой на отважных чистюль воробьев. Она тихонько ахнула и засмеялась. “Прогонят или нет?” Мужчина, с виду очень серьезный, строгий, даже чуточку угрюмый, стоял и улыбался такой светлой улыбкой, что я была просто уверена: несмотря на внешнюю суровость, это добрый хороший человек. Его жена стояла рядышком и удивленно-радостно смотрела на птиц и качала головой.

А воробьи — моржевали. Потом отряхнулись и чистенькие порхнули на вишню. Перышки их были почти сухие, ведь у воробьев так же как и у других птиц, перья покрыты жиром, который и от мороза, и от воды бережет.

Мимолетная встреча зимы, птиц и людей — и как будто душа поменяла окраску, отмылась от обид, каждодневных хлопот и неискренних слов…

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри» 2015

Если понимать термин «интеллектуал» в очень узком смысле, как человек, основным орудием которого и в труде, и на войне является слово, то можно смело утверждать, что интеллектуалы на Руси сидели всегда.

Началось, как я понимаю, ещё со времён протопопа Аввакума, который пошёл в Сибирь за речи свои непокорные. Не менее символичным было и преступление декабристов – тоже представителей интеллектуальной элиты нации. И тоже – в Сибирь! Тот же царь Николай Первый сослал на каторгу одного из величайших мировых литературных гениев – Ф.М. Достоевского. А вот Т.Г. Шевченко Николай пожалел и только отдал в рекруты. Впрочем, своё пребывание в Орской крепости Тарас Григорьевич воспринимал как тюремное заключение. А для поэта его личное восприятие, как известно, намного актуальнее реальности.

При Николе Втором сидели и Маяковский, и Ленин, и даже многих в будущем сам пересажавший Иосиф Виссарионович. А как сидели у нас после революции! Даже аполитичный Есенин сиживал – не за стихи, правда, и недолго. Сидели: Алексей Федорович Лосев, Лев Николаевич Гумилёв, Осип Мандельштам, Николай Заболоцкий, Александр Солженицын, Иосиф Бродский! Юрий Царик наш замечательный тоже отбывал. Олесь Бердник – один из величайших украинских писателей, мыслителей, футурологов – сидел! В общем, лучшие сыны нации, независимо от режима – царского или коммунистического – прошли через тюрьмы и лагеря.

И только после наступления свободы и демократии интеллектуалы сидеть перестали. Теперь сидят оппозиционные политики, и это новое слово в местной версии реализации прав человека. А интеллектуалы или исчезают при невыясненных обстоятельствах, или их убивают без нахождения киллеров и заказчиков, или кто успевает – разбегаются по свету белому.

Не удивительно, что при таком массовом пребывании интеллектуальной и творческой элиты в местах не столь отдаленных у нас возник особый песенный жанр, который сейчас в причёсанном для продажи варианте называется «блатной шансон».

Сразу хочу заметить, что, на мой взгляд, этот жанр имеет полное право на существование. Как и прочие культурные и субкультурные феномены: бардовская песня, рок, эстрада и т.д. Другое дело, что в каждом жанре есть шедевры и есть откровенный ширпотреб.

Народные (ибо авторство точно не установлено) «Таганка», «Ванинский порт», «По тундре», «Окурочек» и другие песни Юза Алешковского, лагерные песни А. Галича, блатные циклы В. Высоцкого, «Переломаны буреломами» А.Розенбаума – это же классика жанра! Жанра, который ставит перед собой вполне актуальную жизненную задачу: выразить средствами песенной поэзии мир чувств человека, оказавшегося в ситуации несвободы. Однако такой несвободы, которая, в принципе, имеет обратную сторону. То есть для лирического героя блатного шансона свобода есть – она там, где нет конвоиров и колючей проволоки.

Вот же как интересно, к слову, получается. Какое «резиновое» слово – «свобода». Когда тот же диссидент после отсидки выходил из лагеря, он выходил именно на свободу! Хотя до заключения свободой это не считал и даже боролся за некую другую свободу. Мы тут не станем касаться вопроса о том, почему в постсоветских реалиях эта другая свобода, когда она наконец наступила, начала прежде всего уничтожать тех, кто за неё боролся.

Наш разговор о песнях. И о том, что в любом жанре есть халтура – и у бардов есть, и у рокеров. А есть и замечательные, талантливые авторы. Одним из таких в жанре блатного шансона, несомненно, является поэт Михаил Танич, основавший музыкальный коллектив «Лесоповал» и ставший автором всех текстов группы.

В порядке отступления заметим, что Танич был великолепен, остроумен и талантлив как автор стихотворных текстов не только в шансоне, но и вообще в эстрадной песне.

«Как хорошо быть генералом», «А ты не лётчик», «Айседора», «Ну что тебе сказать про Сахалин», «Погода в доме», «Радовать», детская «Если с другом вышел в путь» — это же золотой фонд отечественной эстрады!

Но уже в период «Лесоповала», когда законы новой свободы оказались такими, что практически каждого можно привлечь, из-под пера Михаила Исаевича выходили: «Птичий рынок» — «Птицы в клетке, звери в клетке, а на воле вороньё», шедевральный «Белый лебедь» — песня о любви и неумирающей надежде, пронзительная «Молитва» — «К молитве не хожу и в церкви русской я где-то с краю, где-то в стороне…»
А кроме того, Михаил Танич прожил огромную во всех смыслах жизнь. Аттестат о среднем образовании он получил 22 июня 1941 года. С июня 1944 года в действующей армии. Прошел путь от Белоруссии до Эльбы.

27 декабря 1944 года был ранен и, по словам самого Танича, едва не похоронен заживо в братской могиле после тяжелой контузии. За боевые заслуги награжден орденом Красной звезды и орденом Славы III степени.

После окончания войны ему всего 21 год. А через два года – арест по статье 58-10 УК РСФСР (антисоветская агитация) за то, что в «дружеской» компании сказал, будто немецкие радиоприемники и автострады лучше наших. Один из присутствовавших тут же донёс на него. Добровольно, подчёркиваем, донёс в порядке, так сказать, личного энтузиазма…

В тюрьме, а потом — в лагере (в районе Соликамска, на лесоповале) Танич провел шесть лет. А спустя годы неожиданно сказал в телеинтервью: «Сначала злился, а потом понял: правильно меня посадили. Государство имеет право и должно себя защищать».

В общем, неуважение к шансону и людям, творившим в этом жанре, мне кажется чистой воды ханжеством. В нашей стране никто не застрахован ни от сумы, ни от тюрьмы.

И в порядке заключения (в смысле завершения – простите за этот, не совсем уместный в свете вышесказанного, каламбур) расскажу такой случай.

На одном из концертов «Лесоповала» Танич вышел к публике и сказал примерно следующее: «Мы не уголовники. Из всех нас сидел только я и то – в молодости. А музыканты – все законопослушные граждане с высшим музыкальным образованием. Просто мы выходим на сцену и старательно изображаем из себя жуликов. А в это время в зале наши слушатели старательно изображают из себя порядочных людей»…

15.09.2013 года

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

Сергей Коровенко талантливый человек, лауреат международного конкурса прозаических миниатюр «Колибри».

Ранее мы писали: В Сумах презентовали книгу победителя международного конкурса

На предстоящем вечере будут прочитаны новые литературные произведения нашего земляка,  а также песни сумских композиторов О.Казаченко и А.Пушкаря, написанные на его стихи. 

Когда: 16 августа 2018 года

Место: Дом-музей А.П.Чехова на Луке

Начало: 17.30

«Настав час отримати правду про Майдан, – каже письменник Віталій Капранов. – Адже парадокс у тому, що всі ми там були, та ніхто не знає істини. Не було такої людини, яка могла бачити всю картину одночасно, перебувати в Будинку профспілок, на Грушевського, на сцені Майдану, в Харкові та Донецьку під час штурму обладміністрацій. Вирішили зібрати свідчення тих, хто був у вирішальних точках у ключові моменти. Опитали більше півтора десятки людей».

У книгу увійшло 20 файлів журналістських сюжетів та розслідувань. Вона відповідає на питання: «Хто готував та фінансував Майдан?», «Коли це все почалося?», «Чому так багато людей вийшло?», «Хто готував російську весну?», «Хто стріляв у Нігояна?».

«Ми рік працювали над свідченнями. Ідею книги отримали під час роботи над програмою журналістських розслідувань «Брат за брата». Наша мета – бути неупередженими, ми не заангажовані політично. Не любимо владу. Адже на кожну оповідь свідка наводимо інформаційне повідомлення зі ЗМІ, яке нагадує та підтверджує наведений факт», – розповідають автори.

Презентація книгі «Майдан. Таємні файли» Братів Капранових відбудеться у приміщенні Сумської обласної універсальної наукової бібліотеки (вул. Героїв Сумщини, 10).

Дата: середа 13 грудня

Початок: 17.00

Запрошуємо всіх бажаючих.

Всё началось с музыки.

Вернее сказать, что всё началось с того, что он десятилетний мальчик приехал на несколько дней в гости к родственникам, проживающим в районном посёлке. У них была дочь, младше его на два года, которая сразу же начала звать его пойти с ней на улицу и поиграть с девчонками. Играть в девчачьи игры не хотелось. У родственников в зале красовалась радиола «Латвия» и стопка грампластинок. Дядя с тётей были на работе, сестрёнка бегала с подружками на улице. А он для начала решил послушать музыку и, выбрав пластинку с песней «Джамайка» в исполнении итальянского мальчика Робертино Лоретти, включил радиолу на всю громкость, полностью открыв окна, чтобы звонкий и красивый голос был слышен всей улице. Казалось, что эта популярная песня звучала внутри него, как будто это он пел её.

Включив песню в очередной раз, он подошёл к окну. В палисаднике группа из нескольких девчонок играли в «больницу». Его внимание привлекла темноволосая девочка с короткой стрижкой, симпатичным личиком, в светлом платье в горошек и сумочкой с красным крестом. Ему показалось, что он её уже где-то видел, но не помнил где; знал когда-то, но забыл имя. Сам не зная почему, он позвал сестрёнку, не сводя глаз с этой девчонки в образе санитарки:

— Танька, зайди на минуту! Как зовут ту девочку с сумочкой санитарки? Познакомь меня с ней.

— Её Ниной зовут. Пошли, познакомлю. Я же тебя сразу звала идти с нами играть, а ты всё отпирался. Пойдём-пойдём, я тебя познакомлю, она знаешь какая хорошая моя подружка, мы с ней давно дружим. У неё мама на молочном заводе работает, там, знаешь, такое вкусное мороженное делают! В стаканчиках! А папа её — столяр, он нам стол чинил, когда ножка сломалась. – Трещала без умолку Танька, вцепившись в его руку и тянув за собой, как будто он упирался. – Идём, она знаешь какая! А я про тебя уже всем девочкам рассказала. Что ты на Севере живёшь, где белые медведи! А ты не боялся белых медведей? Я бы очень боялась! А девочкам я сказала, что ты смелый и учишься хорошо!

— Ну, ты и трещотка, Танька!

Он уже и сам хотел выйти поскорее в палисадник, чтобы не слушать её трескотню и познакомиться с девочкой Ниной.

Потом он помогал им собирать листья для «компрессов» и заживления «ран». И даже сам недолго был раненым. Нина перевязывала его руку бинтом, а он смотрел на неё и думал: «Надо же, какая хорошая она и пальчики у неё… лёгкие, даже перевязки не ощущаю!» Выбрав момент, когда другие девчонки не могли его слышать, он прошептал ей: «Давай с тобой будем дружить!» Сказал шёпотом, а показалось, что он громко-громко прокричал эти слова, так громко, что вся улица слышала. Девочка Нина взглянула на него, в её глазах блеснули искорки и, она тоже шёпотом ответила ему: «Давай!»

С тех пор прошло пятьдесят лет.

Сегодня у них двое детей и четверо внуков.

А всё началось с музыки, вернее с песни «Джамайка» в исполнении итальянского мальчика Робертино Лоретти.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Сегодня ночью я видел сон, который унес меня в мир, где я всё тот же счастливый, беззаботный мальчишка. Вот и дом у озера, старые добрые родители сидят на лавочке, а я бегу встречать рассвет над родными просторами. Птицы пробуждаются и громко щебечут. Музыка разливается по голубому небосводу. Лучи оранжевого солнца пробираются сквозь листву, яркими дорожками освещая крошечный мир жучков и бабочек. Озеро спокойное, прозрачное, чистое, и березы свисают над ним, будто смотрятся в зеркало. Зелёная трава осыпана хрустальными росинками. Повсюду разбросаны затерявшиеся красные ягоды земляники. Я тянусь к сладкому плоду, но эфемерное видение плавно растворяется и исчезает, решительно возвращая меня к действительности, оставляя один на один с неминуемой старостью.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Сколько же мы смеялись! Просто так. Не из-за чего.

Ночь. Маленькая кухня. Клеенка с подсолнухами. Кипящий чайник. Литры выпитого чая. И мечты. Уехать. Поступить. Влюбиться.

И снова смеемся. Живот болит. Катькин отец выходит на кухню: «Девки, идите смеяться на улицу». И мы, давясь от смеха, вываливаемся на прогнившие порожки. И вдруг замолкаем. На звезды смотрим.

– Видела? Видела!

– Ага.

– Успела?

– Не-е…

– А я успела!

Всякий раз, когда видела падающую звезду, про себя произносила: «Стать актрисой!» Я произносила эту фразу автоматически, даже когда провалила вступительные экзамены на актерское и стала учиться в педагогическом.

Катя не поступила, она осталась дома, устроилась официанткой в кафе.

На зимних каникулах я зашла к ней.

Маленькая кухня. Кипящий чайник. А вот клеенки с подсолнухами не было. И наших разговоров тоже не было. Через два часа я ушла, так и не дождавшись, когда появятся звезды. Да и зачем загадывать желания, если они не сбываются?

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»