На отпевании в Троицком соборе в Сумах присутствовало более 300 человек из разных городов, представляющих самые разнообразные сферы деятельности, что стало наглядной иллюстрацией того, какой большой и содержательной была земная жизнь усопшего.

Евгений Евгеньевич Фулеров родился 29 мая 1960 года в Киеве. Детство и юность провёл в Сумах. С 1971 по 1978 годы занимался в клубе «Абалаковец» при сумском Дворце пионеров. Выполнил норматив кандидата в мастера спорта по спортивному ориентированию. В 1983 году закончил Сумской политехнический институт (ныне СумГУ).

После службы в армии с 1986 по 1992 годы работал метеорологом на таёжной метеорологической станции в Восточной Сибири.

После возвращения в Сумы занимался бизнесом, основал несколько частных предприятий. В последнее время был сотрудником и соучредителем частной производственной фирмы НТК. Не порывал со спортом, занимался с молодёжью. Выезжал на всеукраинские и международные соревнования по спортивному ориентированию в качестве одного из руководителей сумской спортивной делегации.

С каждым годом занимал всё более значимое место в культурной жизни Сумского региона. Написал и издал несколько художественных книг, которые сразу же стали библиографической редкостью. В 2015 году был назван лауреатом арт-медиа проекта «Культурный остров», посвященного чествованию людей, внесших существенный вклад в пропаганду культуры и творческого отношения к жизни.

Наряду с литературной деятельностью, зарекомендовал себя в качестве уникального критика. Его аналитические разборы текстов, картин и художественных фотографий отличались смелостью и неординарностью суждений, замечательной подробностью взгляда и вдумчивым конструктивным подходом к сути разбираемого материала.

Популярными среди сумской интеллигенции были лекции-беседы Евгения Фулерова на различные мировоззренческие, духовные и философские темы.

Всегда содержательными, выполненными на высоком эстетическом уровне были и остаются созданные им видеофильмы, посвященные творческой элите Сумщины.

Евгений Евгеньевич Фулеров был душой любой компании, даже после трёх инфарктов жил на полную силу, сочетал непрерывные духовные поиски и общественную активность. Был прихожанином православной церкви. Как настоящий христианин целенаправленно готовил себя, свою душу к переходу в иной мир.

Евгений  Евгеньевич ушёл от нас в расцвете своих творческих и душевных сил, оставив после себя не только светлую память в сердцах тех, кто с ним соприкоснулся, но и ощущение невосполнимой утраты.

С ним из города Сумы ушёл огромный пласт культуры, мудрых мыслей и человеческой душевной энергии.

В своём завещании он написал: «Сороковый день для меня будет самым важным и трагическим. Очень хочется, чтобы родственники и друзья нашли возможность сходить с утра в церковь, потом пообедали дома с молитвами».  Теперь мы уже знаем эту печальную и значимую дату. Сороковый день наступит 13 февраля 2018 года.

В связи с кончиной Евгения Евгеньевича Фулерова, мы, все кого с ним свела жизненная стезя, скорбим и выражаем глубокие соболезнования родными и близким.

− Он бы их не понял. Жили себе люди в своих домах, ходили на свои работы, никто никого не прогонял, не завоевывал, потом наговорили друг другу разного, надписи поменяли и на тебе – война. Смотрели бы поменьше телевизор, так может и не забыли бы пословицу: «Хоть горшком назови, только в печь не ставь». Нет, Адам бы россиян с украинцами не понял. Другое дело — филистимляне с евреями.

− А у них что?

− Историки пишут о набегах, но, думаю, дело в Самсоне. У него натура была, как у Мити Карамазова плюс чудовищная сила. Куда там Гераклу с Ахиллом?! Ладно бы только львам пасти рвал, а то ведь буянил, как хотел. Однажды ослиной челюстью тысячу филистимлян прибил. Все из-за женщин. На своих не смотрел, гулял только с филистимлянками. А тех, бедных, терзали противоречивые чувства – патриотизм и любовь. Когда патриотизм брал верх, Самсон начинал крушить их соотечественников. К нему уже свои евреи с мольбой пришли, дескать, давай мы тебя в плен сдадим, воевать сил никаких. Он им отвечает, сдавайте. Сдали на свою голову.

Самсон и смерть себе устроил такую, за какую в войнах последующих тысячелетий звание Героя давали. Говорит, умри душа моя с филистимлянами! Обрушил дворец на себя и на весь народ. В Книге Судей об этом событии написано: «И было умерших более, нежели сколько умертвил он в жизни своей».

− Жаль…Такая силища и вся на порухи через женщин излилась.

− Вот-вот! Сила похоти посильнее мощи любого воинского подвига будет. На своих жениться надо и со страстями бороться.

Войну Украины с Российской Федерацией самсоновские причины не объясняют. И жители обеих стран давно переженились, и герои у них общие. Если бы, например, Соловей-разбойник был из Российской Федерации, а Илья Муромец из Украины или наоборот, то хоть зацепка появилась бы. Но ой, ты, гой, еси, Илльюшка и Соловейко – из одной волости.

− А чем с филистимлянами окончилось?

− Давид их усмирил вконец. А во времена Александра Македонского исчезли, как народность.

− Откуда вообще взялись народности? Россияне с украинцами, например? Адам же еврей?

− Ты что? Адам – украинец. Да, ладно… тогда национальностей не было. Один народ был – люди. Первый еврей только через две тысячи лет родился, во времена Вавилонской башни. Аврам его имя.

От Адама до Ноя и потопа, от потопа до башни все были одним народом. А когда башню строили, Господь смешал их языки так, что перестали понимать друг друга, бросили строительство и разбрелись кто куда. Потомки Сима остались в Азии, потомки Иафета ушли в Европу, потомки Хама – в Африку. Это – сыновья Ноя. Постепенно забыли свое родство, стали самостоятельными народами со своими языками.

− За что Господь их так?

− Чтобы зло не погубило людей окончательно. Они уже до башни в распрях увязли. Мало им было потопа. Собственно, идея башни стала следствием их неправд и тщеславия. Хам в этом деле особенно постарался.

− Значит, мы — потомки Иафета.

− Если у тебя европейский паспорт, то ты – да. А я со своей потертой книжицей – симовский.

− Разве у нас – братьев могут быть разные предки?

− Еще и как! Да что там братья?! С одним человеком от излишних эмоций порой такое бывает, что диву даешься. Начинает думать, что происходящее с ним происходит не с ним, память теряет, мимоговорит, сам у себя деньги крадет. Бормочет: я – это не я, я – не он, а он – это я. Шаманизм какой-то. И с народами такое бывает. Но личность ведь легко идентифицировать. Когда рожден, где, кем и все станет ясно.

Россияне говорят, мы рождены князем Владимиром в 988 году, в Киеве, схватки начались в Крыму.

Украинцы говорят, мы рождены князем Владимиром в 988 году, в Киеве, схватки начались в Крыму – Так тоже были россияне? – Не-е, то были мы – А россияне где? – А их не было, мы и сейчас в Киеве живем – А в Крыму кто живет? – Тоже мы… но не мы.

Россияне говорят: Нет, нет, то мы были, а украинцев не было. Из Киева мы ушли, а в Крыму живем – Вы живете в Крыму? – Да мы… но не мы.

Известное дело – крыша поехала — диссоциативное расстройство идентичности народа, сокращенно «дрин» – старое слово, это когда крыша на дворе.

− У россиян и украинцев языки разные, так что с идентичностью проблема.

− No problem, как говорят носители аналитических языков. У них один и тот же язык – славянский, хотя они его забыли. Для чего нужен язык? О погоде поговорить, сельскохозяйственные и охотничьи планы наметить, с соседями поругаться, послов послать, пленных обменять, дань назначить. Для зачатия детей и дележа добычи и жестов хватит. Однако если бы этим все ограничивалось, то не поехали бы наши предки в Византию за учителем, который бы им истину открыл на их родном языке. Вопрос о смысле жизни тревожил людей во все времена. Троицу Единосущную и Нераздельную они тогда не знали, но Она все равно в них была. Отсюда и поиски. Привязки религиозных исканий к политической обстановке, как-то: хотели избавиться от чьей-то зависимости или найти новую защиту тоже были. Какой фактор сильнее − онтологический или практический? У разных народов по-разному.

Константинополь послал им греков Кирилла и Мефодия, а, может, и не греков, в той Византии кого только намешано не было. Кирилл и Мефодий создали славянскую азбуку, перевели на нее Евангелие, Апостол, Псалтырь, Октоих. Причем, не ездили по всем Болгариям, Чехиям, Польшам и не вручали каждому его особенную азбуку. Приехали на середину Дуная и выдали один пакет документов на всех. Все разумеют и все довольны. Это было самое светозарное событие в истории потомков Сима и Иафета. Ярче до второго пришествия уже не будет. 863 год! Если проживем еще 46 лет, обязательно отпразднуем 1200-летие.

− С грамотой вскачь, без грамоты плачь. Важное событие, но важных событий и кроме этого было предостаточно.

− Не скажи. Благодаря тому, что оно произошло, открылась тайна главного предназначения любого языка − познание Истины и беседа с Богом.

− А обычное общение?

− Обычное общение – что суп хлебать, что слова болтать. Пообщайся с культурными людьми, послушай про «брэнд», «драйв», «креатив». Их слова вообще к языку не относятся. Какой-то шрифт Брайля для плохо думающих людей.

− А «диссоциати́вный» относится?

− «Диссоциати́вный» относится. Это профессиональный язык ученых, без него не овладеешь знаниями. У математиков – свой язык, у физиков – свой, у врачей – свой. Спутаешь аппендикс с аппендицитом, удалишь, и бедный ребенок после этого затормозит в развитии, родного языка не сможет освоить, будет всю жизнь шопинговать и имиджи мэйнстримить.

Не зря святые Кирилл и Мефодий почитаются, как равноапостольные.

Увы, солнце правды воссияло над славянами не навсегда. Не уберегли богатство, злато на черепки променяли, начали строить свою Вавилонскую башню − переводить церковные книги на местные языки. Скольких бы войн можно было избежать, не сделай они этого!

− Так это же с благой целью делалось, чтобы люди лучше понимали написанное. Что же тут непозволительного?

− «Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но не все назидает», − апостольские слова. Духовные последствия такого перехода печальны. Язык, полученный от святых отец наших, учителей Словенских – священный. В свое время книги писались на греческом при содействии Святаго Духа. Нет сомнений, что Кирилл с Мефодием тоже были руководимы Святым Духом. За год создать азбуку с учетом местных славянских звуков и перевести основные книги с точностью, которой современные лингвисты не перестают удивляться – под силу ли такое человекам без Божьей помощи?

Священный язык предназначен для высшей цели – прославления Бога и общения с Ним. В быту он не употреблялся, и никогда нигде не был разговорным. С другой стороны, и обыденный язык не может осилить назначение священного языка. Перевод церковных книг – это отдаление от Бога.

Что до непонятности, то она преодолевается пособиями и толкованиями. Сейчас их предостаточно. К человеку, читающему и молящемуся, понимание придет. Господь не оставит ищущего и вразумит его. Для наших предков во все века церковнославянские тексты были такими же сложными, как и для нас сейчас. Но они не дрогнули.

Однажды наблюдал, как женщина в пасмурный день открыла полностью окно в маршрутке. Ее попросили слегка прикрыть, но она отказалась, сказала: «Мне так лучше». Переведите мне Евангелие, сделайте мне лучше. Типичное требование людей, преодолевших путь «из грязи в князи». Тот, кто не захочет читать на церковнославянском, не будет читать ни на каком. Попробует и забросит. Либо прочтет как художественную литературу, язык перевода тому способствует.

Любой светский перевод, даже на вполне сформированный литературный язык − обрубок. Что тогда говорить о возможных переводах на дикие, непрерывно меняющиеся языки? Христианские миссионеры в пропагандистских целях могут и до этого додуматься. Комиксы они давно освоили. Иной раз такого наговорят из телевизора, что вообще не поймешь, о какой религии речь.

Молодежь интересуют их в первую очередь. А эта публика наиболее подвержена стадным инстинктам. Протест – обязательно, наколка – обязательно, дырка – обязательно, разговор − на сленге.

Начнет прогрессивный пастор переводить притчу о богатом юноше − «Слышавше же ученицы его, дивляхуся зело, глаголюще: кто убо можетъ спасенъ быти?» − «Услышав это, ученики Его весьма изумились и сказали: так кто же может спастись?» − «Як учні ж Його це зачули, здивувалися дуже й сказали: Хто ж тоді може спастися?» − и задумается пастор, как юному и продвинутому такое донести, чтобы в евошной в голове «кучеряво» было и «адекватос» произошел. «Чайники развесили уши, но не вдуплились, прикол был жесть – кто же отмажется?». Смысл предложения ни один писатель 19 века не поймет. Хотя они прекрасно понимали все написанное в предыдущие столетия.

Популяризация священного писания – первейший способ его уничтожения.

Впрочем, пусть сколько угодно переводят, лишь бы Святый Дух не оставил их. Без Него не все переводимо. Церковнославянское «у Него же несть пременения, или преложения осенение» на русский перевели как «у Которого нет изменения и ни тени перемены». На украинский – «в Якому немає ані тіні зміни або перетворення».

Русский перевод не точен. Украинский − скорее всего перевод с русского с его неточностями. Богословы, хорошо знающие греческий, поясняют, что словами «преложения осенение» переданы греческие слова, означающее тень, которую образуют все предметы, когда они освещены солнцем. Одна сторона освещена, другая – нет. А вот свет Божества освещает все одинаково и тени не оставляет.

Есть еще сакральная сторона языка, лучше сказать − эмоциональная, поскольку Господь пришел к простым людям и говорил на понятном языке. Адмирал Александр Семенович Шишков был замечательным литературоведом. Вот его пример:

Когда я слышу: «Се, Жених грядет в полунощи», – то я вижу Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа; когда же я слышу: «Вон жених идёт в полночь», – то я никакого Христа тут не вижу.

− С Богом − на церковнославянском, а о Боге между собой на каком языке говорить, если церковнославянский не разговорный?

− На литературном.

− А что такое литературный язык?

− Вот ты стоишь в страхе перед вражеским племенем и слушаешь, как они обсуждают твое будущее – сварить тебя сегодня или завялить на зиму. В этот момент в тебе и начинает пробуждаться литературный язык. Необходимо тактично, ясно и убедительно донести до вождей мысль о том, что есть более разумные варианты твоего применения.

Литературный язык – это всегда страх. Страх за безответственность перед словом. Церковнославянский язык – самый что ни наесть литературный: «Друзи мои и искреннии мои прямо мне приближишася и сташа, и ближнии мои отдалече мене сташа и нуждахуся ищущии душу мою, и ищущии злая мне глаголаху суетная и льстивным весь день поучахуся. Аз же яко глух не слышах и яко нем не отверзаяй уст своих».

Национальные языки славянских писателей и поэтов литературные в той степени, в которой они связаны с корнями Божественного языка Кирилла и Мефодия. Это прожектор, освещающий путь многообразию национальных языков. Действуют те же правила, что и в молитве. Можно молиться по стандартному молитвослову, и это правильно. Можно молиться своими словами, и это тоже правильно. Но молитвослов нужен обязательно, потому что является образцом того, как и о чем надо молиться. Мало ли, что у тебя неприятности на работе? Нельзя молиться о том, чтобы начальника машина переехала.

Труд писателя – это молитва словами своего народа. Многих слов нет в церковнославянском языке. И напротив – церковнославянским «стрелы унзоша» писатель в своих сочинениях не воспользуется. Но это не важно. Важна иерархия смысловых и языковых ценностей, пропорции главного и второстепенного. И страх! Можно сказать – ответственность. Этому и научает священный язык.

За последний век страх исчез. На свет из языковых чуланов и темных вертепов сознания выползло такое бесстыдство, что нет желания примеры приводить. Да что их приводить? Современная речь и литература и есть тому пример.

− Из-за твоего страха мы в техническом развитии от всей Европы отстали. Одно утешение — разговоры о непостижимости русской души и феномене нашей литературы 19 века.

− Так и хорошо, что отстали! Нам посчастливилось 800 лет находиться поодаль исторического развития Европы. Господь уберег нас от контузии Возрождением и от удара обухом Реформации. Пока в Европе постигали науки и делали открытия, мы молились на церковнославянском языке и созидали духовный мир настоящего и будущего. По крайней мере, у многих из нас до сих пор есть совесть. У европейцев она заменена правами и законами.

В Европе шло непрерывное развитие языков, наши языки заморозились на века. Тоже хорошо! Это препятствовало разобщению народа и потери священного слова. Мы понимали друг друга через столетия и обширные пространства. В наших душах сохранились подлинно христианские ценности – безразличие к материальным излишествам и алкание правды. Запад искал, что поесть, во что одеться, а Царство небесное приложится. Мы искали Царства небесного, надеясь, что остальное приложится. Европейцы – как недоношенный ребенок. Ему бы еще в духовной утробе созревать, а он уже побежал природу покорять.

«Всем время и время всяцей вещи под небесем: время раждати и время умирати, время садити и время исторгати сажденое», − Экклезиаст.

Божьим промыслом в 19 веке вызрело рождение нашего светского литературного слова. Совершенно очевидно, что это было слово человека к Небу. Другим оно и быть не могло, поскольку вызрело на древе неискаженного священного славянского языка. Вот и весь феномен.

«Брожу ли я вдоль улиц шумных,

Вхожу ль во многолюдный храм,

Сижу ль меж юношей безумных,

Я придаюсь моим мечтам.

Я говорю: промчатся годы,

И сколько здесь ни видно нас,

Мы все взойдем под вечны своды –

И чей-нибудь уж близок час».

Александр Сергеевич.

Создать национальный литературный язык − не баню срубить. Процесс длительный. Много зиждителей заложили многоценные камни своих поэтических и прозаических талантов в здание литературного языка. Но камень Александра Сергеевича – это тот, о котором сказано «сей бысть во главу угла».

Думи мої, думи мої,

Лихо мені з вами!

Нащо стали на папері

Сумними рядами?..

Чом вас вітер не розвіяв

В степу, як пилину?

Чом вас лихо не приспало,

Як свою дитину?

Тарас Григорьевич.

Не знаю, какое место в его душе занимал Бог, да этого и никто знать не может, слишком личное. В своих стихах он порой гневался на Творца чуть ли не до отречения, но чего только не сморозишь в пылу сердечных переживаний? Господь ему судья, не мы. Святым, конечно, не был, но томление об истине веет из многих его виршей. Музыкальностью формы он, пожалуй, как никто другой ближе к псалмам Давида.

Говоря об Александре Сергеевиче и Тарасе Григорьевиче, можно ли задаваться вопросом – кто лучше? Разве для отца и матери не все дети одинаково любимы? А они – дети одних родителей. А мы – их дети.

− Хорошо ты нас нахвалил. Так это или не так, но все в прошлом. Сейчас весь лоб в испарине от погони за Европой. Они нас брать не хотят, а мы их упрашиваем: «Возьмите и нас! Возьмите и нас! Вместе с собой! В бездну!». Ради чего тогда было тысячу лет упираться?

− Во-первых. Если бы мы жили благополучно и самодостаточно, то не было бы необходимости во втором пришествии Христа. А во-вторых, кто упрашивает? Россияне с украинцами упрашивают. Русские об этом не просят.

− Разве россияне и русские − разные люди?

− Разные. Если «никогда не делал ничего доброго», то это россиянин. Если «ніколи нічого доброго не вчинив», то это украинец. А вот если «николиже сотворих благое», то это русский. У россиян есть Российская Федерация, у украинцев – Украина, у русских только жилье в Российской Федерации или на Украине. Русских не любят. Во всем мире не любят. Кому нужны носители священного славянского языка и духовного мира предков?

Россияне изживают русских своими ложными культурными ценностями, насаждая их через шоу, фильмы, журналы, выставки… Гнобят олигархическим устройством общества (Рука так и тянется полистать старый томик Карла Маркса). Подрывают изнутри официальной приверженностью православию. Хочешь служебного повышения, рядись в православного, ходи по храмам, ставь свечки. Начальники сплошь и рядом ходят под объективами телекамер в таких нарядах, не являясь по сути русскими людьми. Предки их, может, и были русскими, а они − жертвы декабрьского бунта 1824 года и грабительского урагана 1917. Винегрет Робеспьера, Чичикова и Тартюфа. В одной руке – Евангелие, в другой – Конституция. Красота!

В таких условиях русскому человеку, стремящемуся хоть как-то приблизить свою жизнь к учению Спасителя, «сердце чисто созиждить и дух прав обновить», остается петь «Блаженны», терпеть, уповать и нести свой крест, о чем писал псалмопевец Давид: «И на людех Твоих благословение Твое».

На Украине ситуация несколько лучше. Здесь созданы благоприятные условия для того, чтобы русский человек выкристаллизовался и осознал себя. Атмосфера отдаленно напоминает первые три века от Рождества Христова: «Вы – христианин? Очень хорошо! Пожалуйте в клеточку, львы вас заждались. Вы – русский? Очень хорошо! Будьте добры – на вокзал, не забудьте чемоданчик».

От словосочетания «русский мир» у некоторых начинаются конвульсии. Они взбудоражено мыслят геополитическими категориями. Им и в голову не придет, что мир может означать покой сердца в Боге. С кириллицей борются изо всех сил. Упразднили ее. Создали свою церковь, перевели священные и богослужебные тексты на национальный язык. Какой дух содействовал переводу – не знаю.

Церковь получилась специфическая, даже протестанты могут позавидовать. Ее глава не Христос, а Украина. Им дела нет до того, за что распяли Христа. Распяли-то его в озлоблении на то, что патриотом не был. Он со своими невероятными чудотворными способностями вместо того, чтобы освободить родной еврейский народ от римского ига, проповедовал покаяние, смирение, нищету. Ходил со своими неграмотными оборванными учениками по разным захолустьям. Колосья пшеницы на полях срывали, в руках растирали, чтобы хоть как-то голод утолить.

Европейская ювенальная юстиция – легковесный грузик по сравнению с гирей, выпущенной на Украине. Здесь решили не выборочно, а поголовно отобрать русских детей. Изрядно пострадав в свое время от турок, украинцы, тем не менее, переняли их опыт в подготовке янычар – основы войска Османской империи. Турки забирали у порабощенных христиан детей, воспитывали их в исламских традициях и получали янычар – преданных рабов султана. На Украине решили образовывать всех детей, живущих на ее территории, только на украинском языке.

Без ученья как жить? Русские папа и мама на работе, хочешь – не хочешь ребенка в школу отдавать надо. А поскольку христианин должен учиться прилежно, результат можно предвидеть. Сын не будет знать языка, на котором думал его отец, дочь не будет знать языка, на котором мечтала ее мать. Уже сейчас трудно найти отрока, который умеет писать слово «тёмный». Вместо «ё» пишут «ьо», вместо «ы» — «и». «Тьомний бор не шумит, соловей не поет».

Под таким натиском плевелы хорошо собираются в снопы для сжигания, а пшеница остается в житнице. Матфей тому свидетель. Многие на Украине, говорившие, мы – русские, не долго думая, отреклись от Кирилла и Мефодия, и проворно заговорили на западном диалекте украинского языка. На каком же еще, как не на западном? Поближе к своим. Другие начали осмотрительно использовать два языка. Говорят: «Какое счастье, что мы можем говорить на двух языках!» Да что уж мелочиться, добавьте греческий, латынь, арамейский, тройку европейских языков и счастья будет в четыре раза больше. Речь не об уровне образованности, а об анатомическом устройстве человека. Сердце – одно, почек – две, зубов – по-разному. А душ сколько? Одна, две, восемь?

Людей, для которых русский и украинский одинаково родные − тысячи, миллионы, не знаю, очень много. И душа у них одна − церковнославянская. Хотя они сами могут об этом не думать и не догадываться. Такие люди не будут говорить о двухязыковом счастье. Для них это так же естественно, как времена года. Лукавить начинают те, которые ради выгоды, не сомневаясь, обменяют отца на отчима, а мать на мачеху.

Противостояние украинского и русского языков – один из фронтов все той же войны. Оба литературных языка – плодородные ветви общего церковнославянского древа. Росли, цвели и знать не знали, что воевать придется. Заставили. Для человека язык – это его отечество. О плюрализме, полиморфии, диверсификации хорошо говорить в бесконфликтные времена. А когда отечество в опасности, надо четко определяться – туда или сюда. Либо в лохмотьях по полям бродить и зерна собирать, либо мчаться по автобану с выбоинами за свободомыслящей Европой. Кто знает гольдский язык? Никто. От него ничего не осталось, кроме воспоминаний о том, что Дерсу Узала был гольдом. Любая глобализация − ножевая рана в национальную душу.

− Увесистый помпезный монолог. Скажи-ка лучше откровенно. Как думаешь, когда окончится война? Стихосложение случайно. Я в прозе задаю вопрос.

− Чего не вем, того не вем. Война началась «вдруг». Ни россияне, ни украинцы не ожидали такого горя. Вывод прост. Ее начало обусловлено нажатием кнопки «Ату». Не знаю, кем и где нажата эта кнопка, но очевидно она находится за пределами Украины и Российской федерации. Поскольку Афина мобилизована в приказном порядке, то нажатием кнопки «Стоп», она будет незамедлительно демобилизована, война окончится за один день.

Но тот, кто может нажать кнопку «Стоп», ее не нажмет. Незачем. Славяне должны самоуничтожиться. Жаль, что Кирилл и Мефодий не убили друг друга. Может, россияне и украинцы исправят оплошность? Но они не убьют друг друга. Русские, молящиеся Богу на священном языке, не дадут. Духовная сила для разрушения вражьих козней у них есть. Светской силы для разрушения политических властей у них нет. Поэтому война затянулась. Уже сравнима по срокам с Великой Отечественной. Войны ни с того сего не происходят. Эта попущена за беспамятство и отступничество от наследия прадедов.

«Кто есть человек хотяй живот, любяй дни видети благи? Удержи язык твой от зла, и устне твои, еже не глаголати льсти. Уклонися от зла и сотвори благо. Взыщи мира, и пожени и».

Антипасха означает Попасха, то есть то, что следует непосредственно за Пасхой. «Анти» — неудачный перевод, это вовсе не означает «против».

Сообщителем был я (Евгений Фулеров) .

Людей было много – больше 10 человек, а, может, и все 20. Православные, католики, интересующиеся.

Никаких отлучений и, тем более, анафем Льву от Церкви не было. Отлучение придумали атеисты, большевики и сектанты разные. На протяжении 70 лет советской власти они нам напрочь вбили это в голову. Оно им было в жилу, дескать, смотрите, какая плохая церковь, гения отлучает. А Куприн – дурак.

Наша Церковь непрерывно молилась о своем Льве, отпавшем в протестантизм.

Не знаю, как сейчас помочь Льву Николаевичу. Я бы, дай мне добро, эту Ясную Поляну, гнездо падения, прочистил бы бульдозером. Могильный холм, пирамидоидальный, травяной и пустой, с землей бы сравнял. Привез бы на это место по лопате земли с могил близлежащих православных крестьян всех времен, воздвиг новое надгробие, и поставил бы восьмиконечный православный крест.

Народ всегда будет приезжать на могилу гения – своего дитяти. И вымолит его грехи, вне всякого сомнения.

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

Очень красиво: бутылки, пластик, цветные коробочки, обертки разные… Серебристая фольга и кусочки полиэтилена отражают солнечный свет и весело сверкают. Будто новогоднюю елку с берега сбросили, ветки засохли, игрушки остались .

Хорошо, что я один. Был бы кто рядом, тут же начал бы пенять, дескать, такая красота, такая природа, но человек мусор бросил и все испортил. Этого человека он обязательно назовет непечатными словами, которые окажутся грязнее оставленного мусора.

Культурные люди болезненно реагируют на упаковки, как свидетельства прошедших пикников. Если просвещенной личности придется убить человека, то тело будет зарыто. Не столько по обычаю или в силу санитарных правил, сколько ради того, чтобы труп не напоминал цивилизованному венцу творенья о том, что он — убийца.

Ведь что интеллигентные люди делают со своим мусором? Стараются избавиться от него, отправив в мусорный бак. А далее и взятки гладки, никакой ответственности. Их не волнует то, что следы их потребительской жизни годами будут тлеть на свалках, находящихся в той же природе, которую они так любят. Трава там не растет, ручьи не журчат, а птицы только каркают. Им дела нет до сельских семей, обреченно живших возле мусорных полигонов и дышащих отходами городских культурных людей. Для них главное – чтобы на территории их обитания было чисто.

Обратите внимание на особняки богатых людей, которые есть в каждом городе. Всё подстрижено, выметено и ухожено. Прислуга гоняется за каждой пылинкой.

Откуда у нас после семидесяти лет советской власти взялись дорогие особняки?

От смысла жизни взялись, поскольку современный смысл жизни – скверноприбытчество.

«Суть бо мнози умом прельщени сквернаго ради прибытка», —

так написано в апостольском послании.

Изощреннейшие умы, удачливейшие натуры, дерзновеннейшие индивидуумы овладевают познаниями новейшего времени. Успехи их деятельности отмечены многими приметами. Одна из них: Чем больше спер, тем чище двор.

Не у всех палаццо с величественным фасадом, у большинства хатынки и квартирки. Но смысл жизни тот же. Хотелось бы, конечно, в состоянии финансового оскудения заявить о стремлении к духовным и культурным ценностям, но стоит ли?

Обман в себе носим. Мало ли у кого какое хобби пробуждается на коротких островных стоянках в плавании по беспредельному житейскому морю? Что мы там кричим на острове в полный голос – не так уж важно. Важнее то, о чем бормочем в долгих скитаниях по морю. А бормочем все о том же. Стяжатели мы все! И коррупцией возмущаемся из зависти. Ну, разве стали бы мы каннибализмом возмущаться?! Да это нам полностью чуждо и не понятно.

Другое дело – деньги. Явственны и ощутимы. Либо они, либо их отсутствие. Очень хочется, чтобы они все-таки были. Лишнего не надо, только необходимое. Квартира нужна человеческая, каждому — по комнате. Это не прихоть, жизненное пространство важно для бытия. Дом лучше. Опять же, дети вырастут, им тоже надо где-то жить.

Правильное питание – фундамент, на котором строится здоровье. В красной рыбе полный набор микроэлементов. Икра нормализует кровообращение, для женщин очень полезна.

Мясо животных необходимо чередовать с мясом птицы. Наших животных неизвестно, чем кормят, надежней брать хамон.

МолОчка славна аминокислотами. Предпочтительные сыры — французские, австрийские и швейцарские. У них коровы пасутся на превосходных альпийских лугах и Моцарта в стойлах прослушивают. Хотя не всегда. Иногда Штрауса.

Папайя, манго, ананас на снижение веса работают.

Наибольшее чувство радости вызывает шо-ко-лад. В отечественном много заменителей, если уж покупать, то в специализированных магазинах с настоящим какао-маслом из южноамериканских бобов.

А что делать? На хлебе с картошкой гармоничного человека не вырастишь.

Еще одеться во что-то нужно. И самим следует прилично выглядеть, и детей наших пусть никто не спутает с детдомовскими. Одежду, обувь выбрать не так-то просто. Пока по всем галереям и бутикам набегаешься, руки, ноги отвалятся. Поэтому дома нелишне иметь пару спортивных тренажеров для укрепления сил.

И вот, что интересно — все, что не купишь, все упаковано! Основательно и ярко. Красивее всего выглядят лекарства. Хотя зачем их раскрашивать? И так купят, жизнь заставит.

Они упаковывают — мы потребляем, они упаковывают — мы потребляем. Да что они нас пугают? Пусть упаковывают сколько хотят, мы все равно потребим и разнесем их упаковку в пух и прах! На что, на что, а на мусорные пакеты денег хватит.

Кров, стол, убор… Для новорожденного достаточно, для нас – нет.

Без машины сложно угнаться за жизнью. С рук лучше не брать, могут подсунуть неизвестно что. Надежней приобрести в автосалоне.

О, море, море… Море, возьми меня в дальние дали парусом алым вместе с собой.

Надо, надо свозить семью на море. Давно уж не оседлые землепашцы. Всех-то делов – час-два на самолете. А зимой – на лыжный курорт.

Экологические проблемы подкосили наше здоровье. Ребятишки могут не дойти пешком до столицы, как Миша Ломоносов. Придется затянуть ремешок потуже, но образование дать.

Ну, и в конце концов, стоит предусмотреть то, о чем предупреждал другой Миша – Лермонтов:

 «У врат обители святой стоял просящий подаянья бедняк иссохший, чуть живой от глада, жажды и страданья».

Хочешь – не хочешь, нужно и на черный день что-то отложить.

Но даже на средней руки запросы мало у кого хватает средств. Поэтому мы как старатели на приисках в непрекращающейся работе по добыче денег. На худой конец, в мечтаниях о них. Отсюда и смысл жизни.

О ком же Василий Ключевский писал:

«Дома жили неприхотливо, кой-как. Домой приходили как будто только поесть и отдохнуть, а работали, мыслили и чувствовали где-то на стороне. Местом лучших чувств и мыслей была церковь. Туда человек нес свой ум и свое сердце, а вместе с ними и свои достатки»

Да это он писал о каких-то незапамятных людях, которые, может, еще и каннибалов помнили. Дикий народ с веригами вместо упаковки. У них и мусора-то не было. Нас это не касается, в наше время даже от слова «прогресс» веет архаичностью. Мы – онлайн-драйверы и нам нужны деньги. Но на всех денег не хватает. В таких условиях как не возненавидеть лиходейство успешных людей? А заодно и мусор.

Для культурного человека мусор – что спасительный рассвет для Хомы Брута. Склянки, бумажки, полимерки – вот на что можно гнев излить. И вовсе не надо озадачиваться мусором в собственной голове.

Какой мусор страшнее – в голове или на траве?

Конечно, на траве. С головой проблемы легко решаются визитом к парикмахеру.

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

Встреча состоялась! В духе славянофилов?!… Более того – в духе общечеловеческого братства! Женя, как всегда, не только словом, но и делом явил свою любовь к присутствующим!

Огромный пирог, испеченный им же, красовался на столе, рядом с докладчиком, соблазняя своей золотой аппетитной корочкой. И этот вкуснейший символ братства напоминал о том, что славянофилы были людьми не только теории, но и практики. Ведь принцип любви был основополагающим в их миропонимании, исходившем из православной концепции общинности, соборности духовного человеческого общежития, необходимости сопереживания бедам и радостям другого. А потому на встрече говорили о том, что такое свобода с Христом и без Него, говорили о сущности любви во Христе и без Него…

Представителями славянофильского течения в XIX веке были Хомяков, Аксаков, Тютчев и многие другие мыслители, поэты, общественные деятели… Женя упомянул Достоевского, как одного из самых масштабных мыслителей, разделявшего взгляды славянофилов и их принципы жертвенной любви по отношению к людям. Он процитировал тот отрывок из романа Федора Михайловича «Преступление и наказание», в котором речь идет о Миколке – человеке глубоко чувствующем и сострадающем, способном резонировать на беду другого, в данном случае – беду Раскольникова, убившего старуху-процентщицу. Зачем убившего? Чтобы проверить верность своих идеологических соображений.

Женя говорил о том, что Раскольников выстраивая свою мировоззренческую позицию, задался рациональным вопросом:

«Кто он – Родион Раскольников – имеющий «право на убийство» или «тварь дрожащая?».

Таким образом, переступив нравственный запрет, герой романа пытался проверить свою душу на способность стать «сверхчеловеком», потерявшим совесть.

И вот интересно то, как в романе в противовес Раскольникову ведет себя Миколка. Будучи богобоязненным и религиозным человеком, Миколка, от невыносимой боли за другого ощутил себя причастным к убийству. Его иррациональное стремление пострадать за другого, принять на себя страдание и вину Раскольникова – было удивительно и непонятно для 15-ти летнего Жени. Но прочитав это произведение, он почувствовал, понял, что есть какая-то другая, пока непостижимая реальность в человеческих взаимоотношениях.

Ещё про Евгения Фулерова: Кулинар слова 

И сколько же времени прошло от первого удивления до понимания этой реальности во взрослой жизни докладчика?! Каков же путь – от детства до зрелой взрослости, пока сердце не научилось биться в благодатном ритме Иисусовой молитвы православного богослужения? Но, мне кажется, что Женя-ребенок, испытав удивление, тем самым неосознанно, уже тогда, приблизил к себе эту реальность, и стала в нем вызревать притча о луковке и злой бабе, рассказанная Достоевским в романе «Братья Карамазовы». Итог притчи в том, что – мы имеем только то, что отдаем. Как же мудро пишет об этом исследовательница творчества Достоевского Татьяна Касаткина:

«…отданная вещь приобретает сверхматериальное бытие, поскольку она становится связью, соединяющей личности в единство, которое и есть рай. Рай – это существование в любви и единстве, во взаимодействии и взаимопроникновении, ад – это существование в обособлении, в вольном разрыве всех связей, это границы самости…»

Как всегда, Женя во время встречи поставил трудный вопрос:

«Как же научиться преодолевать свою самость, свое себялюбие, эгоизм, сковывающие душу и не дающие быть счастливым?».

Итогом беседы явилось понимание того, что высший духовный смысл жизни и для славянофилов, и для всех нас, собравшихся обретается с помощью религиозного мировоззрения – христианской верой, православной догматикой, церковью и сознанием того, что все мы друг перед другом виноваты, как говорил Достоевский. И нет другого пути ни к спасению, ни к свободе, ни к любви, а только тот о котором говорил Господь Иисус Христос: «Я есмь Путь, и Истина и Жизнь».

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

Фото: Лариса Ильченко

«Культурный остров» — арт-медиа проект, созданный для популяризации креативного отношения к жизни. Лауреатами «Культурного острова» могут стать творческие люди всех возрастов и занятий. Главное, чтобы их жизнь была наполнена творчеством.

Подробно о проекте мы писали: Итоги 2013 года. Приглашение на «Культурный остров»

Всё началось в 2013 году. Именно с того времени каждый год на виртуальное пространство «Культурного острова» заселяются 7 ярких творческих личностей Сумщины, проявивших себя в текущем году. Выбор «поселенцев» происходит на заседании «культурных островитян» путём прений, дебатов и последующего голосования. Непосредственно же  заселение на остров происходит в торжественной обстановке с выдачей официальных (хотя символических, конечно) виз, подарков и с представлением новых жителей Острова общественности. А творческих людей сумчане любят и с неподдельным интересом относятся к их деятельности. Подтверждением тому служит аншлаг в ТЮЗе на официальной церемонии представления лауреатов, определённых по итогам 2015 года.

Автор идеи арт-медиа проекта «Культурный остров» — директор «Агентства Творческих Событий» Игорь Касьяненко.

Но вернёмся к видеоэпопее «Культурный остров».

Жители «Культурного острова» настолько интересны и неординарны, что их личности захватили ум и вдохновили фантазию известного писателя и автора видеофильмов Евгения Фулерова (к слову, культурного островитянина с 2015 года)

Подробней мы о нём писали в материале: «Культурный остров» в Сумах представляет лауреатов 2015 года — Евгений Фулеров

Так возникла мысль не только рассказать о каждом жителе «Культурного острова», но и создать, так сказать, видеопрезентацию проекта. Но фильмы Евгения Фулерова — это, скорее, 10-15 минутные скетчи, нежели документальные истории. Хотя, в каждой шутке есть не только доля шутки…

На этой встрече были показаны фильмы: «Рождение», «Наталья Говрухина», «Василий Клименко», «Сад сходящихся тропок», «Сергей Тихенко», «Орест Коваль».

Впрочем, лучше один раз увидеть. Особенно в данном случае.

Нами уже были представлены номинации «Хранитель высоты» и «Открытое сердце».

На очереди следующий лауреат и, соответственно, новый «островитянин».

Евгений Фулеров – номинация «Кулинар слова»

Евгений Фулеров  — уникальное явление в пространстве сумской творческой жизни. Он писатель, автор замечательных книг прозы: «Драматическая кулинария» и «Один мой знакомый». Также он создатель ряда оригинальных видеоработ по мотивам творчества сумских фотографов и художников.

А ещё Евгений Фулеров — один из немногих, кто может по праву претендовать в Сумах на звание критика. При этом критиковать Евгений берётся практически всё. Но критиковать в хорошем, правильном смысле — не осуждать, а разбирать и исследовать. Его конёк, конечно, изобразительное искусство – живопись и фотография. Но и литераторы, и даже музыканты могут стать объектами его придирчивого анализа.

Фулеровские суждения часто резки, но всегда справедливы. В таком, в общем-то небольшом, провинциальном городе как Сумы, рецензии, в основном, пишутся как о мёртвых — или хорошо, или ничего. Но Евгений Фулеров умеет оживить своим дотошным  взглядом любое событие и разобрать его по косточкам, как хороший повар щуку. И иногда такое высказать, что с другим бы критикуемый поссорился навечно. А тут нет. В основном прощают. А иногда даже соглашаются.

Наверное, главный его талант в замечательной подробности взгляда. Так детально и терпеливо исследовать фотографию, картину или стихотворение, переходя от одного нюанса к следующему, может только по-настоящему неравнодушный человек. Именно искренняя заинтересованность в разбираемом предмете и является определяющим фактором, благодаря которому суждения Евгения Фулерова о том или ином культурном событии – порой даже весьма спорные суждения — столь ценятся в творческом мире города.

Такой пастернаковский метод — «..Во всем мне хочется дойти/ До самой сути./В работе, в поисках пути,/В сердечной смуте…», когда критик берётся разобрать произведение до мелочей, до вопроса – это ты, автор, для красоты или для правды написал? — позволяет критическим эссе Евгения Фулерова подыматься до настоящих самостоятельных явлений и выводить его суждения, как сказал один из номинировавших его «островитян»,  до уровня «гамбургского счёта».

Название номинации  — «Кулинар слова» — является аллюзией и на самую нашумевшую книгу писателя Фулерова, и на его умение так вкусно приготовить и подать критическую мысль, что её хочется смаковать, читать и перечитывать, даже если по сути читатель с ней не согласен.

Полный список лауреатов арт-медиа проекта «Культурный остров 2015»

О том , что же произойдет на презентации Евгений рассказывает сам:

Буду ждать друзей…
Повод — выход в свет моей книги «Один мой знакомый».
Причина — мне плохо без друзей.
Думаю встреча продлится около часа.
Прочитается мой рассказ из книги.
Исполнится 3-4 моих любимых песни. Обещали Оксана, Артем, Михаил и одна талантливая девочка, которую знает Оксана и для которой это будет дебют.
Одну любимую песню я покажу, как клип с юношескими фотографиями друзей. Кажется, все.
Книгу буду продавать за 250 грн. Дешевле никак не могу, вы уж извините. Себестоимость, блин и ёлки-палки!
Книжка без картинок. Зато шрифт крупный. Под себя делал, чтобы без очков читать. На обложку можно горячий чай ставить — твердая. Оформлена под книгу народных сказок.

Публикации Евгения Фулерова  медиа портале АТС

Начало в 18.00

«Нерукотворный образ»

«Иконография образа Спасителя. За неделю перед Великим постом», под таким называнием состоялся вечер в «Зимнем саду» у Ирины Проценко в день православного двунадесятого праздника «Сретенье», что значит встреча с Богом.

Шел неспешный разговор о высоком, духовном, и камерная публика глубоко внимала услышанному и увиденному. Автор и режиссер – Евгений Фулеров – очень талантливый, интересующийся всем и вся, тонко воспринимающий и переживающий нашу действительность.

А вначале «было слово».

Глубокий и очень личностный рассказ-эссе Евгения Фулерова, как и другие отрывки из рассказов Н. Лескова («Запечатленный ангел», «На краю земли») и В. Солоухина («Черные доски») замечательно прочитали заслуженный артист Украины Валерий Микитенко, Людмила Ракута и Алексей Тищенко.

А потом были размышления о первообразе, начертанном самим Богом, ссылаясь на учения преп. Иоанна Дамаскина с подборкой иконографических образов Христа, где главной иконой был «Нерукотворный образ», отмечаемый церковью 29 августа как третий Спас:

«Спас -мокрая борода» или «Мандилион из Эдессы»

«… ко Авгарю богоначертанного письмена послав, просящему спасения и здравие сему еже от подобия Твоего зрака божественного…» (стихира на утрене 4 гласа). Подробное изложение о происхождении образа есть в Четьях Минеях, где говорится, что Едесский царь Авгарь больной проказой, послал ко Христу своего архивария Ананию с письмом, в котором просил Спасителя исцелить его, но из-за большой толпы народа Ананий не смог передать письмо и решил с натуры написать образ святого. Увидев художника, Христос попросил принести воду и плат, на котором отпечатался Его образ. Исцелившись от своего главного недуга (неверия), царь оставался поврежденным внешне. Апостол Фаддей, один из 70-и, закончил исцеление Авгаря, и обратил его в христианство. Благодарный государь прикрепил образ к доске и поместил его в нише над городскими воротами, но правнук Авгаря вернулся к язычеству и хотел уничтожить Нерукотворный образ. Тогда местный епископ замуровал икону в той же стене, которая со временем была забыта. Новое обретение иконы произошло позже, когда город Едесса был осажден персидским царем в 544 г. Образ не только сохранился, но и отпечатался на черепице. В 944 г. Нерукотворная икона была перевезена в Константинополь. После разгрома Константинополя крестоносцами в 1204 г. следы иконы теряются. В день празднования Спаса Нерукотворного главным является – богословское обоснование образа и его содержание.

«Христос в терновом венце» или «Плат св. Вероники»

Из Нерукотворных образов сохранилась Туринская Плащаница, в которой был погребен Христос. А в ХV столетии в западноевропейском искусстве сложился образ «Христа в терновом венце» или «Плат св. Вероники», распространенный в православном иконописании, который исследователи связывают с легендой о св. Веронике, подавшей платок, истекающему потом и кровью Христу (в терновом венце) во время «крестного пути» на Голгофу. Канонические византийские изображения Иисуса Христа сложились к ХІ-ХІІ векам – это «Христос Пантократор» (Вседержитель) – грозный судья. Затем большие Деисусные композиции с обращающимися к Богу в молитве предстоящими святыми и апостолами: где зримо отображено Евангелие от Матфея о Страшном суде (гл. 25, 31-32), в котором Христос предстает как „великий Судья”: „Егда же приидет Сын Человеческий во славе своей и вси святии Ангели с Ним, тогда же сядет на престоле славы Своея. И соберутся пред ним вси язици и разлучит их друг от друга, якоже пастыр разлучает овцы от козлищ”.

«Cпас в силах»

Празднично яркие изображения икон «Спас в силах» (сидящий на престоле, вокруг которого – все воинство ангельское и архангельское, силы и власти): „Видех Господа седяща на престоле висоце и превознесенне” (Ис. 6, І). И наиболее редко встречающиеся – «Христос Эммануил» (в отрочестве), а также «Христос – ангел благое молчание». Последнее – относится к ХVІІ в., изводы которых берут начало в монастырях у старообрядцев. Все это очень интересно раскрыл и показал Евгений. Но, как сказал отец Сергий, присутствующий на вечере, можно много изучать и любоваться иконами («пребывать в прелестях»), а так и не прийти к Богу, и это самое печальное, что есть в нашем мире.

Финальным аккордом было стихотворение Валерия Брюсова в исполнении Евгения Фулерова и записи православного пения. Данная глобальная тема только приоткрыла завесу в знакомство с иконографией Спасителя, которая уверенно найдет свое продолжение у Ирины Проценко в «Саду сходящихся тропок».

В пятницу 15 августа в «Саду сходящих тропок у Ирины Проценко» состоялся творческий вечер Евгения Фулерова.

Встреча вызвала неоднозначные мнения. Вот одно из них:

Петь чужие песни, петь то, что претит тебе, значит просто убивать свою душу. Вот как крестьяне, они же не пели не своих песен, они пели то, что просила душа, сердце и поэтому остались в чистоте и души своей, и своего сердца, и своего исповеданья.

“Мело, мело по всей земле во все пределы”. Мужское стихотворение, но мне в женском исполнении этот романс нравится больше. И музыкальная классика уносит в такую высоту дух мой, что иной раз под впечатлением, кажется, что вот бы уже и не вернулся назад, так бы и остался жить в тех высотах.

Русская песня, она все-таки «земляная”, как и любая народная, она рождена от земли. И разница между классикой и народностью — в одной сказке — про то, каким Иванушка бывает: ударился оземь и стал добрым молодцем, ударился другой раз и опять Иванушкой простым пареньком очнулся, который и в плясовую пустится по зову души и ее же разорвет на песне. А доброму молодцу уже мало плясовой, ему коня нужно, чтобы в небо взлететь и до оконца в высокой башне, где прячут царевну, долететь нужно, чтобы посмотреть на красоту ненаглядную хоть одним глазком, а во второй раз изловчиться и перстенек ей на пальчик надеть, ну, а уж в третий раз, так поцеловать в крепкие свежие молодые уста, что один выход у царевны есть — замуж за Ивана пойти. Классика — она из этой “земляной” народной песни и сказки – эта вот музыка Чайковского и Бородина, и Мусоргского – всё оттуда. А Бажов, и сказка народная — рядом.

Человек зачаровывается с детства. Когда еще ребенком стоит он у края свадьбы и смотрит как молодая женщина, сверкая крепкими икрами, играя маленькими туфельками на шпильке на уже утоптанной весельем земле, невольно поднимая движеньем рук платье выше круглых белых колен, отплясывает такую цыганочку, что у мальца вот-вот сердце выскочит, и, не выдержав навалившейся непонятной еще сладкой боли, он убегает куда-нибудь во дворы, чтобы через несколько минут вернуться за следующей порцией удивления перед простотой и зачарованной игрой приглашенного гармониста, без устали предлагающего все новые и новые на разрыв сердца мелодии и все новые и новые ноги выходят в круг, не выдержав напора эмоций, завлекая другие сердца в эту круговерть.

То, что Женя показал и о чем рассказал – это то, о чем душа плачет, и плач невозможно удержать внутри – хочется навзрыд. Как они это сделали с Валентином Бурым — не знаю, но на первом же рассказе расплакалась, да так, что хотела уже выходить за ворота, чтобы там нареветься всласть.

Никогда не читала ни одного рассказа Черкасова. Это из того ”второго” ряда русских писателей, которого любая другая литература, не русская, поставила бы в первый ряд. Мне это чтение напомнило и лермонтовского “Героя нашего времени” и пушкинских “Цыган” и ранние тургеневские “Охотничьи рассказы” и булгаковские тоже и нашего возлюбленного Чехова, особенно «В овраге”. И что-то из очень-очень раннего детства, когда я восьми — десятилетним ребенком ходила одна в городскую библиотеку и выбирала часа по два книги, блуждая среди полок, и находила какую-нибудь с рассказами неизвестного мне путешественника или мореплавателя, чтобы потом, придя домой, усесться у себя в комнате на большом пружинном диване и предаваться мечтам.

Что-то вынималось из памяти в этот с Женей вечер, такое забытое, как лазанье по чердакам у подружек, у которых были свои дома, где было столько волшебных вещей в виде старых сундуков, довоенных журналов, резных этажерок, старых еще с “ять” книг. И как все по ощущениям забытое и страшно родное, оно вызывало боль, ту, о которой писал со сладострастием Федор Михайлович, каждый раз вызывая во мне любовь к своим текстам. Так же, всё вместе и сразу вмещалось в сердце, как в сюжете у Жени – и песня про любовь, и чудные фото лосей, особенно того у воды, у которого из плоских у оснований рогов, как из чаш, выливалась серебряная вода.

Какое-то путешествие проделывала душа на этой встрече, летала она и это правда, летала и туда на север в Сибирь, где крепость воздуха и чистота его — заодно, где душа разливается и резвится так, как только пожелает.

Об Ирининых работах – это отдельно. Сейчас моя любимая – это “Домой” с чудно развевающейся от сопротивления воздуху зеленой лентой листка. Размытые от слез глаза, спрятанное за высоким воротником лицо, на котором видишь глубочайшую растерянность и одновременно надежду на иное будущее, к которому, наверное, вот этим скольжением по воде быка-великана с ней на спине, движению которого она почему-то доверилась, он ее перенесет…

Бай-бай-бай, пусть приснится Рай!
Вырастешь большая, будешь, как и мать,
Колыбель качая, песни напевать.
Бай-бай-бай, пусть приснится Рай!

Красавицу взлелею, выращу такой,
Чтобы в целом мире не было другой!
Бай-бай-бай, пусть приснится Рай!

Скуки ты не бойся, скуку разгоню,
Ты не беспокойся, баюшки-баю.
Бай-бай-бай, пусть приснится Рай!

О любви

Да я понимаю, что тысячи лучших людей уже написали об этом, нарисовали и сочинили так, как мне и не приснится. Ну и что? У них своя жизнь и свои итоги, а у меня своя жизнь и мне надо подводить свои итоги.

В определении любви безоговорочно соглашусь с тем, что сказал о ней апостол Павел: «…долготерпит, милосердствует…, не ищет своего, не раздражается…, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит…»

Полагаясь на апостола, делаю несомненный вывод, что я за всю жизнь никогда никого не любил. Выходит, что если писать о себе, а ни за кого другого я расписываться не могу, то писать надо о своей нелюбви.

До чего же хорошо и ясно! Теперь все укладывается в голове. А то я мучился, понять не мог, как же так − я с кем-то любим друг друга, а потом, вдруг, не любим. Почему?

Тепло вспоминаю тех немногих женщин, которых я не любил. Ну вот, например, она. Помню, как мы заговорили, как она улыбнулась. Говорила она хорошо, просто и умно. Улыбка заворожила меня сразу же. Вечером я вспомнил о ней. Проснулся и снова вспомнил. Днем начал искать якобы случайной встречи. Как же все расцвело внутри, когда мы снова встретились в институтских коридорах и когда я увидел, что она тоже искренне мне рада. Минута легкой болтовни на тему удивительности того, что мы снова встретились и она убежала в библиотеку. А я с железной втулкой в руках пошел в лабораторию. Потом развернулся и пошел обратно. Еще раз развернулся, прошел, еще раз развернулся и побежал к библиотеке караулить ее возвращение.

Её новый взгляд был удивленным.

— Я здесь не причем. Это всё магнетизм. Наверное, у вас есть сверхестественные способности. Видите, моя втулка увела меня вслед за вами.

Она рассмеялась.

— Вечером после работы мне придется снова идти за вами.

— С втулкой? − она снова рассмеялась и предложила перейти на «ты»

— Мы могли бы по дороге даже зайти в чайную.

— Сегодня я занята, договорилась с подругой, давай завтра.

Сутки прошли в сладком предчувствии. Во мне начала просыпаться любовь.

Любовь? — Конечно, любовь! Любовь к себе. Мне и в голову тогда не могла придти мысль о том, нужен я ей или нет. Я почувствовал, что она мне нужна и думал только об этом. Другими словами, мне было дело только до себя, а до нее − разве что в разрезе нужности мне.

Жуткое дело − душевно-товарные отношения. Сегодня утром я зашел в магазин за сигаретами и без всякого интереса скользнул взглядом по колбасной витрине. Но вчера вечером, будучи голодным, я с глубоким неподдельным интересом долго рассматривал эту витрину, выбирая более подходящую для себя колбасу. Кстати, хорошая варенка уже дороже полукопченой стоит. Куда мир катится? Так вот, для меня взаимоотношения с женщинами оказываются по существу сродни взаимоотношениям с гастрономией. Но это только для меня. У других людей, уверен, все по-другому, у них любовь находится в духовной сфере, а о колбасе в связи с этим даже говорить неловко.

Следующим вечером я провожал ее домой. Мы много говорили. О чем может говорить молодая женщина и молодой человек? Понятное дело о чем − о молодом человеке. Неискушенный слушатель их речей мог бы подумать, что они говорят о литературе, музыке, философии, живописи, но на самом деле они говорили о литературе, которую он читал, о музыке, которую он любит, о мыслях, которые крутятся в его голове. Чем большую выдержку проявит женщина, выслушивая оды молодого человека самому себе, тем она будет для него умнее и краше.

Ноги. Я смотрел из окна лаборатории и видел, как она удалялась в сторону троллейбусной остановки. Темные осенние сапоги снизу, край темной юбки сверху и светлые ноги между ними. Верх икры, подколенная чашечка и нижняя часть бедра. Пленяющие зачаровывающие движения открытых частей ног приковали взгляд намертво. Всё! Вот она − любовь!

Один раз я был на венчании у дочери. Обряд помню плохо. Помню тоску в глазах свидетелей от долгого держания тяжелых венцов над головами венчающихся, помню слова «Венчается раб Божий рабе Божией», надевание венцов и помню последние слова последовавшей за этим молитвы священника «А жена да боится мужа».

Так может все правильно? Может, это нормально, что я иду по жизни сине-зеленым павлином, а женщина следует за мной ржаво-серой глухаркой? На всякий случай нахожу слова «А жена да боится мужа» в первоисточнике. Оказывается это опять послание апостола Павла. Однако наряду с этими замечательными словами вычитываю там совершенно неприемлемые вещи: «Так должны мужья любить своих жен, как свои тела». И далее о том, что «питать и греть ее» и «прилепиться к ней». Ну, вот что теперь делать? Может, я что-то не так понял? Начинаю искать толкования и натыкаюсь на очередное разочарование. Греческий глагол, переведенный нашим глаголом «бояться», на самом деле имеет смысл «уважать», «заботиться». Получается равенство. Он прилепляется к ней, питает, греет. Она уважает его и заботится.

Приплыли. Честно сказать я и раньше чувствовал, что мужчина и женщина не могут находиться в одном иерархическом ряду. У них разное строение. Не будем же мы задаваться вопросом, кто главнее − плавающий в Миссисипи аллигатор или летающий над Андами кондор?

Итак, равенство. Не только она должна быть преданной мне, восхищаться мной, заботиться обо мне, но и я должен прилепиться, греть и любить, как самого себя. Не одну ночь, не один месяц, а всю жизнь. И при этом долготерпеть, милосердствовать, все покрывать и все переносить.

Но это же невозможно!!! Я что? − старая больничная сиделка? Мне что? − отказаться от всех радостей земной жизни?

Ну что я на самом деле кривляюсь и делаю вид, будто не знаю, что такое любовь? Прекрасно знаю! Сильнейшее чувство! Чувство с непреодолимым тяготением. Я его неоднократно испытывал. Любовь к удовольствиям, забавам, еде, веселью, наслаждениям − самые что ни наесть настоящие чувства. Люблю это как самого себя. А женщины? — Тоже люблю. Они пойдут по категории страсти, которая находится по соседству с категориями наслаждений и удовольствий.

Страсть − вот Джомолунгма любви к себе, флуоресцирующий голубизной алмаз самовозвеличивания. Чем сильнее страсть, тем сильнее способность к обожанию себя в другом человеке или в другом деле. От переизбытка чувств к себе можно даже застрелиться. Особенно, если страсть огранена и превращена в чистой воды бриллиант ревности. Знал я одного парня, Митей звали, про него Бунин рассказывал. Отличный парень, прекрасные человеческие качества. Открыл ящик письменного стола, достал револьвер и застрелился. Ревность. Как я его понимаю!

Ревность − полезнейшее отвратительное качество. Только пройдя через умопомрачение и ослепление ревностью, я понял, насколько я могущественен. Стоит хотя бы половину энергии, порожденной ревностью, этим сильнейшим «Я хочу» направить в любое другое дело и можно будет горы перевернуть. Наверное, поэтому слово «ревнитель» имеет положительное значение. А уж если эту половину направить на любовь к ближним, то ближние, увидев меня за сто метров, начнут плакать от счастья и мчаться ко мне, едва касаясь земли.

Вот теперь я и думаю, если мое познание идет от злого, если доброе не в состоянии даже приоткрыть мои веки, то кто я − шашень или дерево, побитое шашенем? Пожалуй, все-таки дерево.

Меня всегда тянуло к творческим людям. Мои люди. Они повально начались с 19-го века. Те творческие предки, что раньше жили − ограниченные динозавры, обреченные на вымирание. Да хоть бы Рублева взять, который Троицу изобразил. Три одинаковых сущности − Отец, Сын и Дух. Я смотрю на картину, спрашиваю, кто главнее, но ответа не нахожу. Какое-то одно лицо, в котором ни грамма страсти.

Другое дело − современная роспись. О! Это лицо мне знакомо. Похожий мужик в налоговой работал и приходил к нам с проверкой. И женщину я эту знаю. Красивая! Во втором подъезде живет. Это же совсем другое дело! Понятные человеческие лица. Микеланджело, Рафаэль… Гиганты! Здорово рисовали! Что ни лицо, что ни поза − все знакомо и близко. Либо спектр страстей от неги до гнева, либо их искусственное убиение. У Рублева, небось, и женщины то не было? Не знаю его биографии, но точно могу предположить, что дважды женат не был.

Мы − творческие люди женаты неоднократно. У нас любовей или лучше сказать, у моих коллег любовей, а у меня нелюбовей − пруд пруди. А куда от них денешься? Они же − музы! Сто лет назад патриции серебряного века выковали идеологию наших будущих судеб − поиск удовольствий и реализация себя в этих удовольствиях. При этом вовсе не обязательно наличие комфортабельного дивана, обитого замшей с рисунком, и золотого чернильного прибора. Холод и голод тоже вполне приемлемы для этих целей. Более того, виртуозы нищенского существования найдут в этом дополнительный изысканный стимул для вдохновения. Это как сыр с плесенью − абсолютно точный пример симбиоза творчества, удовольствия и зряшного. Дороже ценится потомками.

Вот одна моя нелюбовь, вот вторая, вот еще… В голове закрутился Гегель со своей «дурной бесконечностью». Да пошел он, этот Гегель! Что он понимает в лэнд-арте, плэнэре и, тем более, пэрфомансе?! У меня идет пэрфоманс, выступление, нелюбовь, представляющая себя любовью. Мне даже предстоящая награда известна. У нас − творческих людей одна награда − страдание. Другой и быть не может, всё по-честному. Для того чтобы не страдать, надо делать то, что никак не хочется делать. Лучше дайте мне очередную нелюбовь, жирную селедку и много горящей самбуки. А я вам в ответ продекламирую любимого автора: «Всё, что сбыться могло… Прямо в руки легло». Он тоже Гегеля подальше послал и вспарил на крыльях нелюбви. Ему всегда будет мало.

Да знаю я про страдания, язву и печень! Что вы меня пугаете? Без вас всё знаю! Но это же будет еще когда-то, нескоро! Кроме того, глядишь, страдания сподвигнут еще на какой-нибудь рассказик. Любовь мертва, искусство вечно. И потом, честно сказать, мне деваться некуда. Добро слабо и постно. Зло всесильно и хмельно, от этого камня и построил печь.

— Обожди! Стой! Ну, ты же нес ей портфель! Вам было по 12 лет, ты не думал ни о какой плоти, не знал, какая у нее квартира, завидовал ее папе и маме, потому что они могли быть рядом с ней все время. Не обращал внимания на то, что она получает за все контрольные тройки. Ничего от нее не хотел, кроме разрешения нести ей портфель домой. В школьной столовой она любила компот из сухофруктов. Ты тоже его любил, но говорил ей, будто не любишь, чтобы она выпила и твой компот. В кинотеатр ты брал не 10 копеек, как все, а 20. Тебе было очень хорошо от того, что она рада, потому что ты купил ей билет. Ведь это же и была настоящая, чистая, ничем не обусловленная, естественная любовь мужчины к женщине! Хоть вы и были тогда детьми.

— Выходит, мы рождаемся способными на настоящую любовь? Кто же тогда меня убил? Кто объяснил, что все проходит, что это только детская влюбленность, ерунда? Кто сказал: «Оглянись по сторонам. Смотри, сколько красивых женщин. Выбирай! А еще хочешь?» Кто научил меня бездумно списывать настоящее в прошлое, лишь бы искать новое для таких же последующих бездумных потерь?

— Мир научил. Обманул и выхолостил душу. А чтобы ты обман не сразу заметил, он тебе маскировочную сетку действительности подсунул − искусство. Научил слову «самореализация» и начисто затушевал в тебе слово «самоотреченность».

— И теперь во мне нет любви.

— Если в тебе нет любви, это не значит, что ее нет вообще.

— А как мне ее обрести?

— Возможно, уже никак. Ты же прекрасно знаешь, что тебя никто никогда не лишал права выбора. Делай все, что хочешь, но за все заплати. У нервных клеток невысокая регенерационная способность. Гибнут и не восстанавливаются.

— У любви клеточное строение, что ли?

— По крайней мере, нервные клетки ей по духу ближе, чем клетки эпителия. Каждая нелюбовь убивала способность любить. Сейчас можешь изо всех сил хотеть, но поздно, Рита, пить боржоми, когда почки отвалились. Ты утратил дар любви.

— А если не утратил?

— А если не утратил, все равно надежды мало. Вспомни тайменя и мух.

— Да, помню. Громадный тайменище разделан, посолен и вялится на солнце. Запакован в марлю, чтобы мухи не сели. Но если хоть одна муха проберется где-нибудь с самого краешку и отложит личинки, то пропадает весь таймень. Поразительно − всего лишь с ноготок личинок в одном месте, но приходится выкидывать все 20 килограмм. Воняют.

— То-то и оно! Если в твоей душе поражена хоть одна клеточка, то поражена вся душа. Ты не можешь любить женщину и одновременно ненавидеть какого-нибудь коллегу по работе. Любовь либо есть и освещает тебя всего полностью изнутри, либо ее нет нигде. И то, что тебе кажется любовью, безумной любовью, настоящей любовью, то на самом деле обычная общечеловеческая нелюбовь.

— Ты уверен в своей правоте?

— Конечно! Ты же сам апостола цитировал. Если ты принял эти ценности, то ты обязан принять и тот факт, что любовь − это фундаментальный духовный закон. Законы непреходящи. Ты же не возражаешь против неизменности законов Ньютона? Тебе когда-то осенью шишка кедровая на голову упала. У тебя еще рот был открыт, эхо в ушах гуляло. Метров 15 летела, сотрясение мозга сотворила, тебя тошнило два дня. И сто и двести лет назад эти шишки с такой же силой бомбили расхитителей собственных душ. Так что, если люди действительно любят друг друга, то это на всю жизнь. Любовь пройти или убыть не может. Проходит нелюбовь, ошибочно принятая за любовь. Но любовь − это не только сад наслаждений, это и труд, непрерывный труд до последней минуты жизни. Не сохранить сада, не ухаживая за деревьями.

— И как мне теперь дальше жить?

— А ты поголодай месяц. Душу очистить не каждому дано, так хоть тело почистишь.

Ещё эссе Евгения Фулерова

Adagio sostenuto

Один мой знакомый решил выдвинуть себя в депутаты горсовета. Ну, знакомый же, и я задумался — как я этому отношусь. Он всегда, сколько я его знаю, занимался только тем, что приносил радость себе. Талантливый, умный, не злой – вроде всё замечательно. И всё себе. 

Но мне кажется, что депутат — это немного другое. Скажем, человек всю жизнь чего-то такое организовывает бесплатное для себя и полезное для общества, вроде уборки мусора по берегам водоёмов, поездок по детским домам или просто каких-то творческих встреч. Не потому, что он хороший, а потому что в  нём наличествует общественный темперамент. Ему нужно что-то делать для этого мира и, когда получается,  ему лично от этого становится  хорошо.  Как хорошо (я так думаю) Евгению Фулерову, который просто так, для себя, тренирует малолетних ориентировщиков. Или Вере Паненко  … Много есть людей, которые получают радость от того, что отдают другим. И не только хотят это делать, но умеют и знают как.

И вот при всех этих раскладах мало кто из них идёт в депутаты. Не потому, что  лень или сложно заниматься городскими проблемами. Мне кажется, что в нормальном человеке нет такого количества любви к себе, чтобы сражаться за право быть избранным. Это же надо ходить по дворам, агитировать доверчивых бабушек, обещать и при этом понимать, что врешь и все не выполнишь или врать самому себе, мол, та ладно, пробьемся, как-то оно будет. А не дай бог что-то не так там накрутят наверху, и надо будет бегать с рупором по сессионному залу, на словах требовать справедливости, а на самом деле рваться к власти – ну некрасиво же это. Некрасиво и стыдно.

Однако этот мой знакомый выдвинулся. И я задумался о том, чего от него можно  ждать, если его выберут. А  я бы, к слову, за него точно проголосовал, будь он на моём округе.  Потому что знаю, что он не негодяй. Ну самовлюбленный, да. Зато  кандидат наук, украинский хорошо знает, интеллигентный и Родину любит. Даже в вышиванке ходит иногда. По нынешним временам — уже много. Может, у него как-то там выйдет   решать свои личные вопросы с попутной пользой для Родины. Будем надеяться. А будущее покажет.

Presto agitato

 И в этой связи я задумался о том, чего вообще нам можно ждать от окружающих в будущем. И вначале пришёл к выводу, что ничего хорошего. Время идёт. Вскоре близкие люди изменятся. Кто-то разбогатеет или станет начальником. А ведь богатые и начальники  — ужасно неприятные существа. У них в момент повышения статуса чего-то там происходит с организмами, и они начинают драть носы и всячески выражать своё превосходство. А мы же этого не любим. Гордыня – тяжкий  грех.

Как вы уже, конечно, заметили, названия разделов этого текста совпадают с названиями частей Лунной сонаты. Подробнее о ней в материале: Женская тайна «Лунной сонаты» Бетховена

Allegretto

 Самое забавное, что в этой игре мы  участвуем с нескольких сторон. То мы в центре и окружающие  становятся хуже, а то мы – окружающие и становимся хуже для кого-то, кто в центре. Таким образом, в течение человеческой жизни окружающий мир всё время должен бы становился хуже для всех. А он не становится. По двум причинам.

Во-первых, в нашей жизни со временем обязательно появляется кто-то новенький. Свежий, необычный, оригинальный, полный идей и планов, такой же интересный нам, какими были в первые  дни знакомства все те, вышеперечисленные.

А во-вторых, и это главное – в мире  есть любовь. И она играет с нами по совсем другим правилам и делает чёрно-белый без неё мир таким ярким, разноцветным и праздничным. С Рождеством!

На завершение, может быть не совсем по теме, но точно кстати: Рождественский гусь

Незабвенным при жизни

 Маркарову, Жемчугову, Кубракову

 посвящается.

Сквозняк, ветер конфорку тушит, прикрываю окно, забыв, что у меня там чашка кофе. Подоконник – в кофе, стена – в кофе, занавеска − в кофе. Подоконник – не проблема, стена тоже – мокрой тряпкой размазал – еще красивее стало. А с занавеской что делать? Стирать что ли? Её не отстираешь − это раз. Зачем мне занавеска ниже подоконника? чтобы еще раз что-то разлить? − это два. Укоротить! Заодно отрежутся грязные места. Спичкой прижечь края. Коричневая окантовка белых занавесок? Не особенно. Зато пачкаться не будет. Замусоленный светлый низ еще хуже.

Весь в работе, играет ФМ-радио. О-о-о! Сто лет не слышал – «четвертый день пурга качается над Диксоном» − морзянка из прошлого. Я ж − радист. Ра-ди-ст!  Это моя единственная настоящая специальность. Работал, семейные обстоятельства, вернулся на Большую землю, до сих пор грущу. Как только услышу эту песню, меня тут же тоска крутит.

Ресторан вспомнил. Хорошо мы тогда посидели − я, Жорик, Витёк и Куб. Начали в магазине у Витька и Жорика, потом я их уговорил продолжить в ресторане. Приходим, поднялись на второй этаж, в зале −  ни души. Официантки безумно рады, бегут со всех ног, наконец-то кто-то появился. Гуляем дальше. Когда заходили, на улице было светло, теперь темно. Первый заныл Жорик:

− Хочу баиньки. Сейчас доберусь, поставлю Гато Барбиери и в постельку.

− Жорик, ты − предатель. Хорошо ведь. Давай лучше какой-нибудь гадости еще закажем − самбуку, например, надышимся, напьемся, морды пообпаливаем…, еще лучше станет.

− Нет, хочу Гату. Они мне его не сыграют, − и Жорик показывает на трех оркестрантов, которые целый вечер сидят без дела.

− Да…, − я смотрю на музыкантов, − эти не сыграют. А давай потанцуем?

− Не могу танцевать, упаду.

− Тогда я один потанцую, − и ухожу к музыкантам делать заказ.

− Морзянку хочу.

− Чего?!

− Пургу над Диксоном знаешь?

Гитарист начинает перебирать пальцами.

− Это?

− Оно!

И тут ко мне подходит, Куб.

− Жека, класс! Но я − всё! Я – домой. Ты не переживай, все будет хорошо. Но я – домой. Здорово было! Но я домой.

У меня уже нет сил уговаривать Куба, тем более, сейчас морзянку начнут играть и мне уже не до него.

− Куб, да чего я переживаю? Нормально всё! Но как ты будешь дальше жить? Без морзянки? Сейчас сыграют, а тебя нет. Ну, ладно! Иди. Всем привет. Всем, всем привет, ти-ти-та.

Куб уходит.

Но куда?!

Надо сказать пару слов о Кубе. Это неповторимая личность. Непредсказуемая, загадочная, необъяснимая. Никто не знает, на каком свете он живет и где он сейчас находится, хотя при этом он может стоять прямо перед вами. Когда-то в институте на паре по научному коммунизму преподаватель увидел, что Куб читает постороннюю книгу. Он с наслаждением подкрался к Кубу, предвкушая, как он сейчас его внезапно возьмет и выгонит. Отбирает книгу, смотрит на неё, заглядывает внутрь… Долго стоит, потом несколько раз, молча, проходит между партами от стены к стене. Мы все умираем от любопытства и недоумения. Это что же Куб читал, что сумел парализовать кандидата наук?

Куб самозабвенно, ничего не видя и не слыша, читал «Индийские сказки для детей».

Куб уходит из ресторана, и идет, гад, ко мне домой. А мой дом был через дом. Жена открывает дверь, стоит в состоянии прострации Куб, смотрит в небо, которое только он может увидеть на закрытой лестничной площадке и говорит: «Ты не переживай! Всё нормально! Жека в ресторане. Он – всё нормально. Он здесь в ресторане, всё хорошо!»

И снова уходит. Теперь уже действительно домой.

Тем временем я уже в десятый раз, как Афоня «милка чё, да милка чё», танцую морзянку. Со стороны музыкантов никаких возражений. У них ни с того, ни с сего в тусклый день появилась возможность принести домой «на хлебушек». Помню, танцевал со стулом в руках.

В какой-то момент сконцентрировал взгляд на нашем столике. Витёк, подперев двумя руками щеки, раскачивал в такт музыке голову над салатами. И тут, глазам своим не верю, в сторону Витька двигается стройная женщина! Мало того, что двигается, она доходит и подсаживается. Делаю несколько шагов в их сторону, бинокль издали уже не фокусируется. Ё! Она! Точно она – жена!

Спасибо тебе, Куб.

Витёк − философ, человек выдержанный, рассудительный и думающий. Он, даже, когда нервничает, делает это тактично. Посмотрев на меня, на состояние стола, оценив недобрый взгляд подруги моей жизни, Витёк неспешно сказал ей:

− Ты знаешь, иду вдоль фонтана, слева − дети играют, справа − окна ресторана, гляжу в окно, а там Жека  со стулом танцует. Думаю, надо зайти, узнать, что случилось.

Ресторан был на втором этаже.

Про автора: «Культурный остров» в Сумах представляет лауреатов 2015 года. Евгений Фулеров

Ещё эссе Евгения Фулерова

Леха – друг. Мы с ним когда-то в деревне жили, местность корректировали.

Сижу на табуретике возле летней печки, дровишки подкладываю, говорю:

— Все здорово, только пьем многовато.

— Так хорошо ведь, – отвечает.

— Леха, а ты крещеный?

— Нет.

— Так надо бы.

Леха молчит. Потом спрашивает:

— А что, Бог есть?

— Ну, ты же есть? Ты же откуда-то взялся?

— Меня родители родили.

— А их?

— Их – их родители.

— Ну, это понятно. Я про первых родителей спрашиваю.

— Что ты спрашиваешь? Тебе же в школе рассказывали про зарождение жизни из неживой материи.

— Леха, ну ты же нормальный мужик, здраво рассуждаешь, и ты поверишь, что из этой кочерги может когда-нибудь жаба родиться?

— Там же миллионы лет процесс шел.

— Э-э, брат, так ты глубоко верующий человек. Любой религиозный фанатик тебе в подметки не годится. Верить, что из кочерги родится жаба, пускай через миллион лет – это надо быть очень стойким и преданным делу народного образования человеком. Куда там большевикам с их верой в светлое будущее?!

Леха замолчал. Потом сказал:

— Может, инопланетяне?

— Если ты что-то сознательно делаешь, ты же понимаешь, что ты делаешь? Оно для тебя объяснимо и логично. Если инопланетяне нас сочинили, то мы для них должны быть объяснимы и логичны. Значит, они в нас должны были вложить мозги, подобные своим, может, послабее. Свою собаку ты воспитываешь так, что бы она тебя понимала, а ты ее. То есть своими мозгами мы можем в какой-то мере предполагать задумки инопланетян. Скажи, зачем мы им сдались? Вон у бабы Тани куры, так она с них яйца собирает. А инопланетяне что с нас собирают? Сколько помершего за всю историю народа они уже проморгали! Да и вообще… А инопланетян тогда кто создал?

— Чайник кипит, – и Леха начинает заваривать чай, – ты такой самодовольный сидишь, как будто знаешь, откуда мы взялись.

— Бог создал.

— Да ты же сам только что спрашивал, откуда инопланетяне взялись! Говори теперь, откуда Бог взялся.

— Леха, ты некрещеный. Не могу я тебе открыть эту тайну.

— То-то, умник.

После чая ушли в лес карту рисовать, Леха – на свой кусок, я – на свой.

Вечером нажарили картошки, набили яиц, нарезали сала, достали бутылку, сидим.

Теперь начал Леха:

— Ты точно уверен, что Бог есть?

— А то?!

— Почему?

— Совесть.

— Что совесть?

— Откуда совесть взялась? И где она живет? В теле свободного места нет – мышцы, кровь, желудки, пузыри… В мозгах её тем более быть не может, мозги её мигом выдворят, она жить мешает, из-за нее – подлой приходится себе во вред поступать. Совесть, Леша, – это Бог в нас. Интересно, у Дарвина совесть была?

— Про Дарвина – не знаю, но у тебя ее нет, ты себе больше налил.

— Нет, это именно и есть проявление моей совести. У тебя, Леха, сердце слабенькое. Вот же натура человеческая – больше — меньше! Ну, хочешь, я от себя отолью?

— От себя отливать не надо, лучше мне долить. Если ты будешь пить больше меня, то и у тебя сердце станет слабеньким. Я за тебя беспокоюсь, мне уже терять нечего.

— Пусть будет по-твоему. Доливаю. Бог и это видит. Поехали.

Закусили и я продолжаю:

— Кроме того, Леха, посуди сам. Ладно, у наших родителей жизнь исковерканная, но были же деды и бабки, а у них – свои деды и бабки. У нас тысячи предков во все стороны, и все верили, что Бог есть. Они что, все дураками были? А мы умные, да? У нас образование, да?

— А они откуда знали?

— Так Он им сам сказал.

— Кто?!

— Бог. Что ты уставился на меня? Иисус Христос. Нет, ну, твои предки с Ним лично вряд ли были знакомы, не похоже, что они у Красного моря жили. Нос у тебя не загнут, глаза прямые.

— А если это просто легенда?

— Просто легенды – в Древней Греции. Все знают про Крит и Минотавра. Никто не возражает, и никому от этого ни холодно, ни жарко. А тут вся история перевернулась, человечество разделилось. От просто легенды такого эффекта не будет. Он точно приходил, иначе спустя две тысячи лет мы бы серьезно с тобой на эту тему не говорили.

— Это же был Его Сын.

— Сын – это и есть Он.

— Разве это одно и то же?

— Да, хотя отличия есть. Но об этом меня не спрашивай, сам в этом ничего не понимаю. Да и не обязательно, какая тебе разница, на каком расстоянии от нас Солнце? Главное – чтобы оно светило.

— А другие религии, например? Ты признаешь своего Бога, они – своего…

— Слушай, кто тебе роднее – я или другие? Может, тебе сейчас вместо картошки с салом банан дать?

— Банан не хочу. Если чай заваришь, ты будешь роднее.

Завариваю чай и говорю:

— Леша, в этом деле думать бесполезно. Не будешь же ты изучать все философии мира, чтобы своим умом до истины дойти? Во-первых, времени нет, нам надо карту рисовать, во-вторых, мы – не мыслители, в-третьих, вспомни институтские предметы. Эти философы всю свою жизнь думали, друг друга изучали, но все равно разбрелись в разные стороны.

— Озадачил ты меня. Ну, хорошо, предположим, я с тобой соглашаюсь – Бог есть. Но мне то, что? Мне свою жизнь самому жить.

— Как самому?! Да ты что?! Нас уже трое будет — ты, я и Он посреди нас.

— Ну, это ты с Ним знаком, а меня он не знает.

— Мы тебя окрестим и Он тут же с тобой познакомится.

Через несколько дней, когда я уже забыл про разговор, Леха меня огорошил:

— Что надо для того, чтобы покреститься?

— Оп-па! Уверовал что ли?

— Не знаю, но нутром чувствую, что креститься надо.

— О! Это именно оно! Если нутром чувствуешь, то это оно! Значит так! Для этого надо, для этого надо… Значит так, для этого надо идти в церковь, уметь креститься и знать «Отче наш». Это самая главная молитва, сейчас я ее тебе напишу.

— Ты что, на память знаешь?

— С четырех лет! Прабабушка меня выучила. Пока мама, бабушка на работе были, она занималась моим образованием. Все время пугала, что в угол коленями на горох поставит. С угла не выходил, но без гороха. «Отче наш» от зубов и сейчас отлетает. Правда, другого ничего не помню. Мама долго мучилась, чтобы я стишки про космонавтов выучил, но методики обучения не знала. Не сумел я про космонавтов. Я хоть в свое время «Отче наш» на слух учил, но тебе большими печатными буквами напишу. Учи, готовься, завтра пойдем в церковь.

На следующее утро разрезаю полбатона вдоль, изрядно намазываю маслом, вареньем, пью чай на летней кухне, вспоминаю кадры из фильма  «Девчата». Леха идет ко мне с явным намерением присоединиться.

— Э-э, брат, тебе, пожалуй, следует воздержаться, – говорю ему.

— Почему это?

— А вдруг тебе нельзя с утра кушать? Точно не знаю, какие там требования, но как твой просветитель, я настоятельно не рекомендую. Кроме того, это пойдет по разряду испытания, что тебе дороже – булка с маслом или крещение?

— Ладно, допивай чай, пошли в церковь.

— О-о, видишь, ты заспешил. Тоже нельзя. Я могу случайно подумать, что ты влеком не тягой к очищению, а желанием побыстрее вернуться и нажраться булки.

Во двор зашел Дмитро. Как всегда в рваной майке, трусах, галошах и коромыслом. Дмитро – бывший учитель физики и математики в местной школе, ему восемьдесят лет, он запросто тягает на плече любые бревна, ежедневно ходит через меня далеко вниз к озеру за водой для полива огорода, воду с колодца не признает. У него за всю предыдущую жизнь на книжке накопилось двадцать пять тысяч рублей, которые демократия очень быстро реформировала в ничто. Поэтому Дмитро ворует в лесу дубы и снимает электричество со столба мимо счетчика.

— Здрасьте, Дмитрий Андреевич.

— Здравствуйте, ребята. Женя, я за водой.

— Пожалуйста, пожалуйста, Дмитрий Андреевич.

Дмитро почапал вниз.

— Через пару часов это будет твой бывший друг, – говорю Лехе, – атеист редкий. После потери сбережений, он мечтает только о расстрелах. Недавно объяснял, как надо бороться с колорадским жуком. В первый год запретить садить картошку: кто посадит – тех публично расстреливать. Во второй год никто не посадит, и жуки навсегда подохнут с голоду.

— И это он каждый ден ходит за водой?!

— Причем по несколько раз в день и на самые благородные цели. В прошлом году он вымерял идеальный прямоугольник три на пять метров, огородил веревкой и посадил пшеницу. Регулярно поливал и гонял птиц. Как заорет бешеным голосом: «А-тя-тя-тя!» – так даже с моего огорода воробьи улетали. Взвесил урожай, пересчитал как математик на все поля страны и начал писать письма начальникам о том, сколько надо собирать пшеницы в год. Естественно, кто норму не тянет, расстреливать. За страну болеет, все надеется, что она окрепнет и двадцать пять тысяч ему вернет.

— Ну что, идем?

— Пойдем.

До церкви километра два через Замковую гору. Село старинное, казацкое, разбитое на сотни. Посреди села – большая залесенная гора. Раньше, до крещения Руси, на ней был деревянный замок и пятикилометровый подземный ход к реке. Местами, если срезать землю, по цвету видно, что здесь стояли столбы ограды замка. Подземный ход закапывал Дмитро, еще когда в школе работал, чтобы дети не лазили.

На склоне Замковой горы церковь. Колокольню перед войной разрушили, Церковь отстояли тетки. То ли четыре их было, то ли шесть. Заперлись в церкви, месяц молились и голодали. Пока район решал в области, что с ними делать, война началась, уже не до церквей стало.

Идем, лето, солнце, птички, я про священника рассказываю.

— Не боись. Нормальный мужик. Он на Пасху, если в корзинке бутылку увидит, кулаком погрозит, но все равно побрызгает. Ха! Я ему говорю: «Батюшка, на меня брызните!». Он отвечает: «Брызнуть сан не позволяет, но окропить могу». Прошлым летом весь сезон помощником комбайнера проработал, барабаны прочищал и железяки смазывал. Все вырученное на ремонт храма пустил. Денег у него нет, в церковь почти никто не ходит.

На Замковой горе замолчали. Леша – как «вещь в себе», и я перестал болтать, чтобы ему не мешать настраиваться.

Пришли.

— Когда заходишь в церковь, перекреститься надо. А тебе – не знаю, ты же еще не крещенный. А давай-ка крестись на всякий случай.

На улице – жарища, в церкви – прохладно, темно, пустынно. Икон мало и все как не писаные-рисованные, а малеванные. Наверное, местных мастеров прошлого собирали по домам. На стенах местами штукатурка отвалилась, хотя в целом чисто. Доски на полу недавно красили, но жутко скрипят и прогибаются.

По храму в одиночестве идет с ведром отец Николай и поет вслух что-то религиозное.

— Здрасьте, батюшка. Мы креститься.

— Здравствуйте, здравствуйте. Так ты же крещенный.

— Не-е, не я, друг мой не крещенный.

— А-а. Хорошее дело. Конечно, окрестим. Сейчас хотите?

— Ну да. Из-за этого и пришли.

— Как звать? – обращается отец Николай к Лехе.

— Алексей.

— Символ веры, конечно, знаете, Алексей?

Леха растерялся и посмотрел на меня, как на предателя.

У меня голова слегка уехала в плечи.

— Он знает про Бога-Отца и Бога-Сына, – говорю.

— А Духа Святаго? – отец Николай смотрит на меня. – А ты Символ веры знаешь?

— Ну да, – отвечаю неуверенно.

Вижу, отец Николай понял, что я соврал. Эх, думаю, сейчас прогонит. Надо было врать нагло.

— «Отче наш»?

— Да! Да! – заорали мы с Лехой в один голос на всю церковь.

Отец Николай ухмыльнулся, пошел в служебное помещение и вышел оттуда с цинковым тазиком. Шайка – точь в точь, как в общественной бане.

— Крестик, рубашка, простынь есть?

Я сразу повеселел. Значит, состоится.

— Ничего у нас нет. Кроме грехов. Грехов валом.

— Один Бог безгрешен, – отец Николай на ходу начал беседу. – Ты крещаешься не ради традиции, потому что так принято, и не ради того, чтобы не болеть или жить лучше. Ты крещаешься ради спасения. Земная жизнь – это только часть, которая заканчивается, когда мы умираем. Но наша жизнь продолжается. Жизнь – вечная. Задача в этой жизни – спастись ради жизни вечной.  С крещением ты становишься на путь своего спасения. Это не простое действие, это таинство. Таинство, потому что в крещении на человека невидимым образом действует благодать Божия. Сам Господь Иисус Христос научил апостолов крестить людей. Это новое рождение, без которого нет дороги в Царствие Божие. Креститься надо искренно, с верою. Без этого бесполезно, без этого таинство превратится в театральное действие. Понимаешь, о чем я говорю?

Леха закивал головой.

— Так, Алексей, крестик есть в лавке, простынь найдем, – отец Николай задумался, – вот что, ты примерно моей комплекции, я дам тебе свою рубашку. Специально заказал, хочу в монастыре пожить. Сможете в течение месяца пошить такую же?

— Конечно, сможем.

Отец Николай вынес рубашку и начал крещение. Около часа длилось.

Леха был раздет, в простыне. Отец Николай читал молитвы, дул на него, держал руку на лехиной голове.

— Отрицаеши ли ся сатаны?..

— Отрекаюсь.

— Отреклся ли еси сатаны?..

— Отрекся.

— И дуни, и плюни на него.

— Сочетаваеши ли ся Христу?

— Сочетаюсь.

— Сочетался ли еси Христу?

— Сочетался.

— И веруеши ли Ему?

— Верую.

Тут же я узнал, что такое Символ веры. Его Леха вслух читал. Крестили воду,  мазали Леху елеем, у меня в руках горела свеча.

— Крещается раб Божий Алексий во имя Отца – и вода на Алексия. – И Сына – и вода. – И Святаго Духа – и вода. – Аминь.

Новокрещенный облачается в белоснежную рубашку до пят. Я смотрю на него, открывши рот. Совсем другой человек передо мной. Вижу – и не узнаю. Был нормальный друг Леха, а теперь стоит недосягаемый Алексий.

Вот что такое торжественность! Это не принятие конституции и не открытие памятника. Это просторная церковь, эхо «Верую» от всех стен, и Алексий посередине храма в ослепительной на фоне полумрака рубахе.

Отец Николай поздравил нас. Рассказал, что прощаются все грехи, совершенные человеком до Крещения, и что к новопосвященному приставляется Ангел Хранитель.

— Батюшка, так у нас что сегодня – именины или день Ангела?

— День Ангела – это и есть именины, день памяти святого, имя которого человек носит. Первый же праздник в честь Алексия после дня рождения и будет днем Ангела. Накануне надо обязательно исповедоваться и причаститься на литургии.

Леха, или Алексий, я уже сам не знаю, кто он теперь такой, достает деньги.

— Это не обязательно, – говорит отец Николай.

— Так это… – мы в растерянности.

— Если есть желание, можете пожертвовать, ящик у стены, – отец Николай разворачивается и, не глядя на процедуру пожертвования, уносит Евангелие и крест.

— Зачем он так? Вот же искушение, – говорю.

Леха смотрит на меня с укором.

Выходим из церкви и зажмуриваем от солнца глаза. Напротив паперти растет шелковица в несколько обхватов. Внутри уже пустая, рядом охранная табличка с возрастом – триста лет.

— Это же сколько она крещенных видела?! – говорит Леха.

— Эх, раб Божий Алексий, как я тебе завидую! Всю жизнь делал, что хотел, а сейчас идешь чистый и светлый, все тебе прощено. А я, сколько ни старался, за мной вагон и маленькая тележка по-прежнему тянется. Ты хоть попроси жену и для меня такую же рубашку пошить. Буду в ней перед сном вышивать по дому. Приглашу гостей, тайно вырублю пробки, зажгу подсвечник, и пойду в рубашке с подсвечником мимо них в свою комнату. Они обомлеют.

— Так, может, тебе еще и колпак пошить?

— Лучше не колпак, лучше угости сегодня папу хорошим вином. Я ж тебе теперь крестный папа.

— Ты не о вине, а о своем спасении думай.

— Быстро ты, однако, помудрел. Жаль, отец Николай тебе про фарисеев не рассказал. Сегодня по случаю праздника можно.

Через два года Леха умер. Сердце.

В записках о упокоении живет.

Про автора: «Культурный остров» в Сумах представляет лауреатов 2015 года. Евгений Фулеров

Ещё эссе Евгения Фулерова