Творчество Иры Проценко — это явление для нашего города. Выставки ее работ не перестают обращать на себя внимание и этому есть объяснение. В недавно прошедшей выставке Иры отсутствует социальная составляющая, которая присутствовала в ее зимней выставке с ее отсылом к мирозданию. В этой летней только цветы и только люди. Но…

Просто так пройти мимо портрета, открывающего выставку «Цветы и люди», невозможно.

Это портрет дочери. Написан он в мягком солнечно-золотистом с коричневым цвете. Тема материнства женщины-художника не может не быть одной из самых главных ее тем. Это то, с чем мы, матери, рождаемся и умираем – болью и заботой о детях.

Это как в песне Роджера Уотерса «Mother»:

Mother do you think they’ll drop the bomb
Mother do you think they’ll like the song
Mother do you think they’ll try to break my balls
Ooooh aah, Mother should I build a wall
Mother should I run for president
Mother should I trust the government
Mother will they put me in the firing line
Ooooh aah, is it just a waste of time…
Есть множество переводов этой песни, в том числе и гоблинский, насмешливый, ироничный, который, по правде говоря, понравился, потому что заставил улыбнуться, заставил по-другому взглянуть на известную миру песню. Этот несерьезный перевод ставит самые серьезные вопросы-претензии к взрослеющему человеку, а именно вопросы самовоспитания личности, несмотря на все обстоятельства, на все, что мешает (или закаляет) с детства становлению личности. У Роджера получилось: прожив всю жизнь без отца, Роджер Уотерс довел до крайности исходный травматизм, который обернулся, к счастью, блестящим творческим успехом.

На самом деле все  сложнее, чем вся песня, чем все тексты.

Где взять для наших сумских детей материал для самовоспитания? С самого младенчества развлечением для большинства сегодняшних сумчан это прогулки с мамой-папой, а по взрослении с другом-подругой, по супермаркетам. В мое время этим стимулом саморазвития были книги, где даже черно-белые рисунки к ним были интересными, а не только развлекательными, как сейчас.

Так вот, портрет выписан так, как будто окутывает дочь чем-то теплым, мягким, защищающим от всего, что может причинить боль. В то же время свободно отведенная рука дочери, прямая осанка и взгляд, говорят о самостоятельности и решимости делать все по-своему, как и положено выросшим детям. Любовь и ласка приняты, они ее, переданные ей с рождением и потому взгляд ее спокойный, уверенный в любви той, кто пишет еe. Таков на мой взгляд основной «текст» портрета, заставляющий каждый раз взгляду задержаться на нем, и задаться вопросами по, собственно, своему материнству.

К сожалению (будет ли вообще такое, ведь пора уже научиться отличать мультики от реальной жизни), красота не спасала и не спасает мир: она улучшает настроение отдельным людям на время уводя их от реальности, и эти люди хотят это состояние длить. Для этого они читают книги (те, кто еще читает), ходят в театр, слушают музыку, ведут беседы друг с другом. Красота зданий не останавливает правительства стран (любящих вещать о демократии и возводить ее без спроса): не долго думая, они на них запросто сбрасывают бомбы, стреляют по ним из тяжелого вооружения, убивают детей, красивых женщин и мужчин, стариков. Только горстка творцов сопротивляется убийству красоты.

И да, в этом противостоянии участвует сумской художник Ира Проценко.

Надо быть любимым Богом, чтобы талант возобновлялся. Нужно жить так, чтобы человек, который тебя любит, имел силы биться за тебя со всяким, кто захотел разрушить его счастье любить. Для этого нужно и быть собой, и быть готовым меняться, чтобы быть интересным Богу, и тем, кто рядом. Ирино творчество такое – оно меняется с ней: меняется манера письма, меняются средства, добавляются новые темы, появляются новые краски.

Я шла, как и другие девочки по полю, выискивая, иногда в высокой по пояс траве, карминного цвета гвоздики. Они реже попадались, чем голубенькие колокольчики, белые ромашки, розовая кашка, желтый бессмертник. Эти цветы собирались в неяркий букет. А вот синий василек и карминную гвоздику сразу усиливающие букетик, нужно было поискать. Девочки порхали, как бабочки, от цветка к цветку и у них быстро набирался тугонький, гармоничный по цветовому разнообразию и по форме букетик. В отличие от моего – реденького, с торчащими в разные стороны разновеликими цветами.

У цветов три состояния: когда они растут, где хотят (если это не сад), когда их срывают и они доживают свой укороченный век в вазах на недолгую радость хозяйке, и третье состояние – в картине – что по сути равняется вечности.

А в жизни к лепесткам хочется прикоснуться (дотронуться, поцеловать, растереть их в руках и почувствовать аромат цветка). Но даже не все розы отдают его — они редко пахнут. Зато красота садового цветка этот недостаток компенсирует сполна. Размеры же полевых столь малы, что только в букете можешь восхитится их общей красотой, почувствовать запахи земли.

Портрет – это условный, в смысле ненадежности (могут выбросить на помойку, потерять при переезде, порвать или порезать), прыжок в вечность. Портрет меня всегда заставлял дольше останавливаться перед ним. Портреты Веласкеса, Гойи, Тициана, Эль Греко были в Эрмитаже обсмотрены по сантиметру, «елись» глазами.

Когда впервые увидела Ирин портретный проект, выставленный на втором этаже нашего художественного музея, то была впечатлена количеством выписанных лиц. И подумала, что если бы передо мной стояла такая задача, то хватило бы у меня сил для такого непомерного труда — “создать” лица сумской интеллигенции в короткий отрезок времени?

Написать портрет означает ничто иное, как войти в духовное поле отдельного человека и, если не полюбить его, то хотя бы попробовать оценить глубину прыжка, при условии, что, конечно, художник сам спринтер и умеет совершать эти прыжки, рассчитывать расстояние, чтобы не расшибить лоб о стену, закрытую дверь, или упасть в бездну. Нужно сосредоточиться и отдаться изображению, разговаривать с ним, но и остаться целым по выходе (это ведь не собственный портрет, а речь о Дориане Грее), обмануть изображение, притвориться так, чтобы оно почувствовало, что его рисует собственный его двойник, с любовью к деталям в нем, к черточкам. Как это у Ходасевича:

Входя ко мне, неси мечту,
Иль дьявольскую красоту,
Иль Бога, если сам ты Божий.
А маленькую доброту,
Как шляпу, оставляй в прихожей.

Войти и рисовать как бы внутри чужой территории, получив на это временный пропуск. И не важно: заказной портрет или по желанию. А в проекте их много, очень много, а еще задача — проникать с каждым в его глубину. А без этого умения — досадная неудача, плоскость рисунка.

Чем же хороши почти статичные, почти полудетские (по манере написания) картины Фриды Каро, ее портреты самой себя во всех проявлениях чувств? Правда, такое пристальное внимание к своей персоне, выставленное напоказ, как-то несвойственно нашему человеку, но ее картины все равно воспринимаются, как  рассказанная история, которая у каждого своя, но не у каждого есть условия и желание рассказать ее, чтобы не говорить ее в чьи-то пустые уши. Вот мы и высматриваем в третьем состоянии вещей – портретах цветов или людей, что-то похожее на нас самих, что-то рассказывающее — пусть отдаленно, пусть только на ощущении подобия — нам о нашей жизни.

В портрете важна – если не самое важное – психологическая характеристика.

На полотнах картин художников внешняя красота не сразу просматривается, это как тайна человека — она всматривается в тебя сама, изо всех сил старается быть понята тобой, разгадана, показана, чтобы вызвать эмоции — главные качества человека — проявление себя вовне.

На этой Ириной выставке был один портрет. Нет, не единственный, на котором особенно задержался взгляд. Но пишу именно о нем. Он почти нецветной, серебристо-теплый, где холодноватые светлые оттенки охры в сочетании со сложно розовым и сложно голубым (почти васильковым) делают впечатление невозможности определить сложнейшие замесы красок, в котором нет открытых цветов и о которых говорят таким красивым и непонятным языком: светло-умбровые оттенки (по — простому это кофе с молоком, но разве такое утрированное определение можно сравнить со «светло- умбровым»?)  А еще — двуличневый — с переливом, как бы двух цветов с одной стороны, переливающийся двумя-тремя-четырьмя цветами. А результат – углубленная нежность. И сложный, изысканный характер портретируемой. И самое главное – глаза. Глаза умные, страдающие и здесь — вопрошающе смотрящие на мир: что нужно ему от меня? Во взгляде существует некий упрек, он-то и заставляет тебя разговаривать с собой.  Этот портрет, как осенний натюрморт, играет всеми оттенками серо-серебристого, васильково-розового с бежевым, цвета “задумчевого”, волнующего. Многое в выражении лица на портрете трудно передать словами, впрочем, как и обозначить палитру, использованную художником.

В поясном, в мини портрете всегда привлекают глаза. Они – самое важное, все остальное в лице — при них. Если на портрете «нет глаз», хотя бы взгляда, то нет и портрета, именно они «делают» выражение. Ни красота волос, ни длинна носа, ни форма лица – ничего не может их застить. И еще губы.

Последние Ирины портреты очень гармонируют по тональности цвета – бело-розовое с проступающим голубым и деликатным светло-зеленым – с “портретами” цветов. Эти портреты уже другие, в них все сосредоточено на лице, нет предметов, нет чашек с кофе, чаем, и фрукты с ягодами отсутствуют – только лицо, его выражение. И без антуража, лишенное привычного быта, это не отвлекает от главного – всматривание в портрет и узнавание.  Если раньше – это высвечивание лица из тьмы, то сейчас белое проявляет себя цветом, как будто пропуская белое через множество линз. Можно назвать эти работы эльфическими портретами, лица на них добры и будто нереальны – так изображенные на них красивы: в них много воздуха, мечты о том лучшем, что есть в портретируемом.

Каждый раз, перейдя на сайт Ирины, замираю, рассматривая ее картины. Тонкая и точная прорисовка деталей, ощущение их материальности – это  похоже на хорошее кино, где ты в роли оператора, но понимаешь, что позади тебя стоит художник-режиссер и именно он руководит процессом сьемки и движением камеры. Стоишь, наблюдаешь жизнь, которую не проживал, но мог бы: видел те же предметы, совершал те же движения, так же порывисто снимал с себя одежду, забывал есть арбуз, разочаровывался своим отражением в зеркале, засыпал и видел сны прекрасные и страшные, сидел на дереве и наблюдал за соседями там внизу.

Однажды, в маршрутку села очень красивая полной русской красотой девушка — статная, русоволосая, яркая. От всего в ней невозможно было отвести глаз. За ней пыталась войти совсем пожилая женщина, попросившая водителя провезти ее бесплатно по какому-то документу, получила отказ, мотивированный тем, что льготное место занято.

Девушка громко спросила сидящих в салоне, кто по льготному, и в ответ на молчание за руку затянула старушку в салон маршрутки, безапелляционно заявив водителю:

— Поедет.

Красота в ней сосуществовала с умом и решительностью — быстрым и правильным действием. Это было прекрасно.

Ира из того небольшого круга людей в Сумах, которые устраивают жителям нашего города праздник.  И мы — те, кто нуждается в красоте, размышляющие о разумном и добром, страстно желающие справедливости и гармонии в мире — благодарны ей, потому что эта выставка о мимолетных красоте и добре. Память о них сохраняется в нас после выставки, вспоминается, отвлекая от разочарования повседневностью, невольно врачует.

— Я поеду, — согласился Чагатаев.- Что мне там делать? Социализм?

— Чего же больше? – произнес секретарь. – В аду твой народ уже был, пусть поживет в раю, а мы ему поможем всей нашей силой… Ты будешь нашим уполномоченным. Туда послали кого-то из района, но едва ли он что сделает там: кажется, не наш человек…

(«Джан». Андрей Платонов.)

Читайте ещё один отзыв к выставке Ирины Проценко «Цветы и люди» в материале: В Сумах открылась выставка «Цветы и люди»

В формате спектакля на камерной сцене публике были представлены фрагменты двух постановок Алексея Желудкова — музыканта, режиссёра, актёра — «Смех лангусты» (о жизни знаменитой актрисы Сары Бернар) и «Театр времён Нерона и Сенеки».

Конечно же,  вечер не оставил равнодушными зрителей, радушных хозяев и самих участников встречи. Далее —  одно из впечатлений о событии. 

«Жить — это видеть, как все повторяется»

Асорин

Это было очень давно, если мерять это расстояние маленькой человеческой жизнью. Хотя детство кажется таким далеким, и все, что произошло в нем – оно было с кем-то другим, но не с тобой. Потом, чуть ближе юность, молодость и так — все ближе и ближе, все горше и горше.

Но сейчас не о том, а о Суок. Это было в 1994 году, когда я купила билет на спектакль «Эдит Пиаф». В театре Щепкина на меня произвели впечатление два спектакля – «Эдит Пиаф» с Натальей Дехтой в главной роли и спектакль о Марии Каллас «Мастер-класс» с Татьяной Васильевой.

Но сейчас о Суок.

«Какая удивительная кукла! Какой умный мастер её создал! Она не похожа на обыкновенную куклу. У куклы обычно голубые вытаращенные глаза, не человеческие и бессмысленные, вздёрнутый носик, губки бантиком, глупые белокурые кудряшки, точь-в-точь как у барашка. Кукла кажется счастливой по виду, но в действительности она глупа… А в этой кукле нет ничего кукольного. Клянусь, она может показаться девочкой, превращённой в куклу!»

Доктор Гаспар любовался своей необыкновенной пациенткой. И всё время его не покидала мысль о том, что где-то когда-то он видел это же бледное личико, серые внимательные глаза, короткие растрёпанные волосы. Особенно знакомым ему показался поворот головы и взгляд: она наклоняла голову чуть-чуть набок и смотрела на доктора снизу, внимательно, лукаво…»

Стоп. Вот именно. Эта миниатюрная, тоненька, как девочка, актриса показалась мне той самой, но живой девочкой Суок — трогательной, ранимой, боящейся испортить все, и в тоже время так уверенно ведущей главную партию, показывая жизнь гения. Постановка было сильной по впечатлению, как и игра актрисы — сильная, сбивающая внутренний спокойный повседневный ритм. После спектакля шла домой, спотыкаясь и не замечая прохожих, город, да и среди домашних не сразу опомнилась и делала, то, что положено автоматически, взволнованная судьбой человеческой. Ведь любой гений – это, прежде всего судьба и начинается она весьма рано – не такая. Но как довести зрителя до впечатления, чтобы он сделал ту самую попытку проникновения в тайну бытия Гения на Земле – это тоже тайна, и в актерской судьбе не частое событие. Для этого события через роль должна проявиться индивидуальность актрисы, ее «Я”, быть Другой, быть Гением — это колоссально трудно и мучительно, как мучительна жизнь вообще и вдвойне, когда берешь на свои плечи чужую. Впечатление было таким, каким должно быть от театра, иначе бы его не держала память столько лет, ведь театралкой я была в Питере, сейчас я больше пациентка.

Сара Бернар.

О ней знаю мало. Известная французская актриса. Жанна Самари. Огюст Ренуар… Вот именно, как сказал Алексей Желудков – имя нарицательное — Сара Бернар. И все. Можно прочесть. Материала много, так же как и мнений о ней, о ее таланте – самых разных. Но то, что это стало именем нарицательным, никто не может спорить и сценическая зарисовка — это опять попытка понять чужую и через нее и свою судьбу и все дело в средствах – в умении показать Сару Бернар, как если бы она взяла и вошла в Дом Иры Проценко. И — Она вошла – претенциозная, манерная, эгоистичная, эксцентричная звезда Сара Бернар, по – человечески страдающая от духоты и жары, от старости и болезней, от одиночества и от самой себя, от ежедневных постановок в своей собственной жизни и вовлечение в эту свою круговерть всех, кто оказался рядом. Трудно ей справится с этим перпетуум-мобиле внутри. Как сказал один еврей — миллионер до шестидесятилетнего возраста ничем не болевший, а потом вдруг почувствовавший недомогание и на замечание доктора – ну, все-таки у вас уже возраст – ответил – какой возраст, он может быть у других, а я буду жить вечно.

Вот это желание жить! Жюль Ренар отмечал: «У Сары есть правило: никогда не думать о завтрашнем дне. Завтра — будь что будет, хоть смерть. Она пользуется каждым мгновением… Она глотает жизнь. Какое неприятное обжорство!..». Вот этот напор, вот это состояние вечной жизни, вечной потребности жить, “заточенность” на нее – вот это в игре Дехты было! Вот тогда я ее и вспомнила в Эдит! Это умение войти вот так в роль – оно не пропадает, нужны только роли, чтобы это сделать и с нами тоже, чтобы почувствовать Сару вот так вот — рядом!

«Нравственные письма к Луцилию”. Кемеровское книжное издательство. 1986 год. Тогда же и прочла, выбрав, конечно же по имени – Сенека.

« Так и поступай, мой Луцилий! Отвоюй себя для себя самого, береги и копи время, которое прежде у тебя отнимали или крали, которое зря проходило. Сам убедись в том, что я пишу правду: часть времени у нас отбирают силой, часть похищают, часть утекает впустую. Но позорнее всех потеря по нашей собственной небрежности. Вглядись-ка пристальней: ведь наибольшую часть жизни тратим мы на дурные дела, немалую — на безделье, и всю жизнь — не на те дела, что нужно. Укажешь ли ты мне такого, кто ценил бы время, кто знал бы, чего стоит день, кто понимал бы, что умирает с каждым часом? В том-то и беда наша, что смерть мы видим впереди; а большая часть ее у нас за плечами, — ведь сколько лет жизни минуло, все принадлежат смерти. Поступай же так, мой Луцилий, как ты мне пишешь: не упускай ни часу. Удержишь в руках сегодняшний день — меньше будешь зависеть от завтрашнего».

Это кредо жизни для мыслящих, чаще всего остающееся на прочитанной странице. Но написано – навсегда, для всех. Должно быть это «для всех» и смущало Нерона — должно быть только для него, только он, только его, только что он…. И это так же всем знакомо и близко. Карабкаться с ослиным упрямством к Христу, обрывая ногти… Нет уж, поживу для себя… о себе…

Этот мини-спектакль по Радзинскому был напоминанием об эгоизме, о нем в каждом из нас. И это впечатлило который раз – не забывайте и целей будете. И доносить этот текст до нас Алексею Желудкову было трудно – это в который раз пропустить и заучить в себе …для нас. Чтобы мы реагировали на все, что несправедливо в мире не только по отношению к себе любимым, иначе, обязательно, прийдет серенький волчек и ухватит за бочок уж тебя самого. Сыграно в полную силу и брошено нам наотмашь, как пощечина, отрезвляюще и честно.

 *Гением римляне называли духа-покровителя каждого мужчины, вместе с ним рождающегося и умиравшего.

Спасибо вам, друзья, Наталья Дехта и Алексей Желудков.

В пятницу 15 августа в «Саду сходящих тропок у Ирины Проценко» состоялся творческий вечер Евгения Фулерова.

Встреча вызвала неоднозначные мнения. Вот одно из них:

Петь чужие песни, петь то, что претит тебе, значит просто убивать свою душу. Вот как крестьяне, они же не пели не своих песен, они пели то, что просила душа, сердце и поэтому остались в чистоте и души своей, и своего сердца, и своего исповеданья.

“Мело, мело по всей земле во все пределы”. Мужское стихотворение, но мне в женском исполнении этот романс нравится больше. И музыкальная классика уносит в такую высоту дух мой, что иной раз под впечатлением, кажется, что вот бы уже и не вернулся назад, так бы и остался жить в тех высотах.

Русская песня, она все-таки «земляная”, как и любая народная, она рождена от земли. И разница между классикой и народностью — в одной сказке — про то, каким Иванушка бывает: ударился оземь и стал добрым молодцем, ударился другой раз и опять Иванушкой простым пареньком очнулся, который и в плясовую пустится по зову души и ее же разорвет на песне. А доброму молодцу уже мало плясовой, ему коня нужно, чтобы в небо взлететь и до оконца в высокой башне, где прячут царевну, долететь нужно, чтобы посмотреть на красоту ненаглядную хоть одним глазком, а во второй раз изловчиться и перстенек ей на пальчик надеть, ну, а уж в третий раз, так поцеловать в крепкие свежие молодые уста, что один выход у царевны есть — замуж за Ивана пойти. Классика — она из этой “земляной” народной песни и сказки – эта вот музыка Чайковского и Бородина, и Мусоргского – всё оттуда. А Бажов, и сказка народная — рядом.

Человек зачаровывается с детства. Когда еще ребенком стоит он у края свадьбы и смотрит как молодая женщина, сверкая крепкими икрами, играя маленькими туфельками на шпильке на уже утоптанной весельем земле, невольно поднимая движеньем рук платье выше круглых белых колен, отплясывает такую цыганочку, что у мальца вот-вот сердце выскочит, и, не выдержав навалившейся непонятной еще сладкой боли, он убегает куда-нибудь во дворы, чтобы через несколько минут вернуться за следующей порцией удивления перед простотой и зачарованной игрой приглашенного гармониста, без устали предлагающего все новые и новые на разрыв сердца мелодии и все новые и новые ноги выходят в круг, не выдержав напора эмоций, завлекая другие сердца в эту круговерть.

То, что Женя показал и о чем рассказал – это то, о чем душа плачет, и плач невозможно удержать внутри – хочется навзрыд. Как они это сделали с Валентином Бурым — не знаю, но на первом же рассказе расплакалась, да так, что хотела уже выходить за ворота, чтобы там нареветься всласть.

Никогда не читала ни одного рассказа Черкасова. Это из того ”второго” ряда русских писателей, которого любая другая литература, не русская, поставила бы в первый ряд. Мне это чтение напомнило и лермонтовского “Героя нашего времени” и пушкинских “Цыган” и ранние тургеневские “Охотничьи рассказы” и булгаковские тоже и нашего возлюбленного Чехова, особенно «В овраге”. И что-то из очень-очень раннего детства, когда я восьми — десятилетним ребенком ходила одна в городскую библиотеку и выбирала часа по два книги, блуждая среди полок, и находила какую-нибудь с рассказами неизвестного мне путешественника или мореплавателя, чтобы потом, придя домой, усесться у себя в комнате на большом пружинном диване и предаваться мечтам.

Что-то вынималось из памяти в этот с Женей вечер, такое забытое, как лазанье по чердакам у подружек, у которых были свои дома, где было столько волшебных вещей в виде старых сундуков, довоенных журналов, резных этажерок, старых еще с “ять” книг. И как все по ощущениям забытое и страшно родное, оно вызывало боль, ту, о которой писал со сладострастием Федор Михайлович, каждый раз вызывая во мне любовь к своим текстам. Так же, всё вместе и сразу вмещалось в сердце, как в сюжете у Жени – и песня про любовь, и чудные фото лосей, особенно того у воды, у которого из плоских у оснований рогов, как из чаш, выливалась серебряная вода.

Какое-то путешествие проделывала душа на этой встрече, летала она и это правда, летала и туда на север в Сибирь, где крепость воздуха и чистота его — заодно, где душа разливается и резвится так, как только пожелает.

Об Ирининых работах – это отдельно. Сейчас моя любимая – это “Домой” с чудно развевающейся от сопротивления воздуху зеленой лентой листка. Размытые от слез глаза, спрятанное за высоким воротником лицо, на котором видишь глубочайшую растерянность и одновременно надежду на иное будущее, к которому, наверное, вот этим скольжением по воде быка-великана с ней на спине, движению которого она почему-то доверилась, он ее перенесет…

Бай-бай-бай, пусть приснится Рай!
Вырастешь большая, будешь, как и мать,
Колыбель качая, песни напевать.
Бай-бай-бай, пусть приснится Рай!

Красавицу взлелею, выращу такой,
Чтобы в целом мире не было другой!
Бай-бай-бай, пусть приснится Рай!

Скуки ты не бойся, скуку разгоню,
Ты не беспокойся, баюшки-баю.
Бай-бай-бай, пусть приснится Рай!

Давно не была на столичном спектакле. Теряется острота реакции на режиссерское творчество. Думала: пойду, посмотрю, послушаю любимого писателя и разочаруюсь. Но спектакль не разочаровал. Сразу скажу спасибо режиссеру, что не убил ни текст, ни 19 век романа, cумел воспроизвести его в костюмах, в тексте, в реквизитах. Уже это настроило на то, чтобы следить за героями и слушать их.

Трудное это дело — переложить в полуторочасовом спектакле 400 страниц труднейшего текста. Все дело в слухе режиссера, в его камертоне, настроенном на автора текста, в слышаньи тех строк, которые нужно показать и сказать в ограниченном времени спектакля, повторить за Достоевским главные слова, не исказив смыслов. Может быть и прав один режиссер, сказавший будущим молодым режиссерам на блиц-уроке — не ставьте классики — они (писатели) уже все сказали о себе и других, пишите и ставьте свое — свои переживания бытия.

Все верно. Но все-таки, что делать, когда не хватает своих слов, а есть чужие, которые говорят то, что бы ты сам хотел сказать, и в данный момент именно эти слова и эти мысли наиболее полно выражают твои ощущения. Тогда, только бы не исказить смысл! Берем классику, играем ее, и вторим мыслям гения! Это — задача, это тяжело. И мое мнение -режиссер справился с этой задачей.

Вернемся к спектаклю. И Раскольникову, и Мармеладову, и Свидригайлову, и Сонечке, и Парфирию Петровичу нужно сказать только те слова, которые не обедняют его образ, донесут до зрителя, что не так просто все в человеке — в любом. Нужно в нескольких фразах, в пластике, через интонацию и голос рассказать и судьбу свою, и чем, и кем ты обижен, чего ты хочешь от жизни, но не дают. Даже милостыню. Давать в романе — удел Раскольникова и Сони, в романе каждый из них отдает последнее. Это их объединяет.

Зрители должны поверить и жить эти полтора часа жизнью сцены, должны сочувствовать и те, кто читал роман, и те, кто его не читал и не прочтет никогда. Что же предлагают тем, кто просит? Каждому. Раскольникову — продавать свои знания за гроши, Сонечке — ‘это» за деньги, чтобы семья не умерла от голода, и не умер родной человек — отец. А ведь могла бы, как еще одна героиня первого романа Федора Михайловича «Бедные люди» кормить себя шитьем. Обшивали бы людей вдвоем с Катериной Ивановной. Легко сказать, да трудно сделать ( в Эпилоге Соня уже работает, уже шьет). Свидригайлову любви нужно, потому что деньги есть, не голоден. Лужину — деньги, потому что их мало, потому что — молод.

А что нужно старухе? Деньги есть, сыта, равнодушна, скупа, живет, как муха в ресторане при гостинице — сыто, чисто (предположим), — проснулась, поела, посидела, посплетничала, опять поела, и так до вечера и в 8 спать (зачем свечи жечь напрасно). Забот — никаких, и ни о ком ничего не болит. Даже иногда занята делом — принимать заклады, рассматривать тех, кто приходит, классифицировать каждого. Можно, конечно, вспомнить, например, классификацию животных, предложенную китайским ученым, на которого любил ссылаться Борхес. Согласно этой классификации, все животные делятся на: принадлежащих императору, набальзамированных, прирученных, сосунков, сирен, сказочных, отдельных собак, включенных в эту классификацию, бегающих как сумасшедшие, бесчисленных, нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей шерсти, прочих, разбивших цветочную вазу, похожих издали на мух. Но в романе, у старухи другая — скучная: чисто ли одет, в заплатах ли одежда, новый ли плащ, целы ли ботинки, начищены — значит в экипаже ехал, но этот и не придет, раз на экипаж деньги есть.

Вначале этот Реквизит посредине сцены очень мешал, но потом его функциональность была оправдана — и гроб, и сцена, и постель (Он всем этим может быть, ведь похороны — это спектакль, а две другие функции и так понятны), и трибуна для каждого героя — высказывание себя толпе, заявление себя миру — вот он Я.

Самые первые минуты спектакля напомнили рассказ «Бобок», вернее продолжение его — восставшие из своих гробов в полуистлевших одеждах идут к живым. И вдруг — песня и плач, и просьба подать милостыню. Эта песнь и потом просьба так разжалобили, что я невольно сдерживала себя, чтобы не встать и не подать. До сих пор кажется, что именно этой реакции зала ожидали все на сцене. Пение, перемежающееся молитвой — это же то, о чем говорит весь Достоевский — о христианской православной направленности текстов всех его романов.

Еще один спорный реквизит, который мог напугать эстетствующую публику — кукла старухи из гроба и кровь на одежде и руках Раскольникова в виде красного шнура. Да, этими стилизациями художник спектакля воспользовался. Жестко, неприятно, но все оправдано — речь идет об тройном убийстве, о страхе, об эгоизме личности (все для себя, себе в угоду — даже смерть другого человека), о бездне в человеке. Как режиссеру в спектакле вызвать неприятие этой человеческой бездны? Приемы режиссера вполне оправданы задачей показать человеческое, о котором Достоевский сказал:»Широк человек, надо бы сузить».

Тот ли текст дал режиссер каждому персонажу? С этим можно спорить, но это прочтение романа этим режиссером.
Может быть мало мне было смыслов в словах, данных актерам. Но, для знающих текст, все понятно. Хотелось бы других слов от Порфирия Петровича, но ведь были же произнесены слова: » Ты иди еще два дня погуляй на свободе, а потом приходи». Ведь в этом столько понимания совершенного молодым, только начавшем жить, человеком, понимания того страха и ужаса в нем после убийства старухи, и нечаянно Лизаветы, а потому и уверенности следователя, что никуда не денется Родион Романович, придет с повинной, не сможет он жить с этим вот без покаяния — наказания (тюрьмы).

Но не было в спектакле «зеленого» драдедамового платка, того зеленого цвета, цвета платка Богоматери на иконах, в которые был влюблен Достоевский. И лица у людей не зеленые, как было сказано со сцены, а в романе — тусклый желтый цвет на всех и всем, погасший свет мира, желтое марево, в котором человек, сущность его божественная растворилась бесследно. Солнца нет. И не сказано Порфирием Петровичем слов Раскольникову: «Кто я? Я поконченный человек, больше ничего. Человек, пожалуй, чувствующий и сочувствующий, пожалуй, кое-что и знающий, но уж совершенно поконченный. А вы – другая статья: вам Бог жизнь приготовил… Станьте солнцем, вас все и увидят. Солнцу прежде всего надо быть солнцем», — говорит он. Это важно.
Хорошо были вставлены в действие размышления Достоевского о жизни — пусть хоть на аршине земли — лишь бы жить, лишь бы дышать, видеть солнце, небо! Но такого понятия, как надежда, не было в спектакле. Надежды на возрождение, на восстановление Храма внутри — это у Достоевского в Эпилоге. Это основа русской литературы — правда и надежда, смерть и воскресение.

У Достоевского — почти бесцветные, мягкие, пушистые волосы Сони, ими вполне прорисовывается нимб – на иконах – сияние над головой Бога и святых; символ святости, божественности. Но, режиссер оттенил пьесу молитвами — целыми, не кусками и это объединяло сцены спектакля, усиливало смыслы, только намеченные в спектакле, но по краткости времени не высказанные. И в этом спектакле Раскольников  — как бы не главный герой, а весь народ — герой романа, каждому дана была сцена и время,  и слова для высказывания себя,  и это протяжное пение, говорящее о невыносимости бытия, о сломе в наше время всего — и святости женщины-матери, где в лоне каждой из них должна быть чистота и святость, необходимые для зарождения того, кого Бог дает. Народ нищ, голоден, он от нужды спивается, умирает, она терзает его до степени паясничанья и юродствования, когда он несет свою беду и тычет ее в глаза каждому, такому же как и он, который не в состоянии перенести ее в своем собственном доме, строить и содержать который нет сил. Не выдерживает он быть дома, потому что ничего изменить нельзя.
Теперь, как и тогда. Только сегодня горше, пока не забудет последний того что было — беззаботное сытое детство — у каждого, а на заборах, кроме мата, еще и — требуется, требуется, требуется. Поля распаханы, засеяны. Народ трудится. Порядок.

У подъезда десятиэтажного дома на скамейке сидят двое. Между ними бутылки, стаканы, пакеты с супермаркетовской едой. Вокруг стоит человек пять. Разговаривают — матом. Обычные слова — лишь связка. Проходим с мужем. Мы их старше вполовину, они по возрасту наши дети. Никто не застеснялся произносимых выражений, не смолк, виновато не обернулся в нашу сторону. Как будто нас нет. А у них нет — совести.

А спектакль-то о совести. О муках человека, совершившего нечто нехорошее, что делает его больным. Это признак здоровья — болеть, если сделал плохое дело, это значит , что еще не все так плохо в тебе, это значит есть надежда и она у Достоевского в Эпилоге.
Эпилога не было, а жаль.