Для этого надо, чтобы пришла Муза, посетило вдохновение, то самое поэтическое безумие, о котором ещё Платон писал:

«Творения здравомыслящих затмятся творениями неистовых».

Однако у этого состояния, когда вдруг падают оковы разума и мир становится прекрасно-понятным, и язык поддаётся, и речь льётся, и краски ложатся, будто кто-то высший водит твоей рукой – у этого состояния есть и обратная, «тёмная» сторона: безумие настоящее.

И творчество, кроме всего прочего – ещё и игра с огнём, прогулка по лезвию бритвы – тут в любой момент можно увлечься, заиграться и уже не выскочить в нормальное человеческое естество. Так случалось со многими, кто творил на пределе чувств и эмоций, кто жил ради ожидания прихода этих мигов «божественного вдохновения».

Торквато Тассо (1544-1595)  — последний великий итальянский поэт эпохи Возрождения.  К 1575 году он уже создал своё главное творение – поэму «Освобожденный Иерусалим», которая стала для Тассо «пропуском в круг бессмертных». Но современники приняли её неоднозначно. Как результат, не особо религиозный прежде Тассо  вдруг услышал «ангельские трубы Страшного Суда» и узрел Бога в облаках.

Началось всё с бесконечных исповедей, которыми Тассо изводил главного инквизитора Болоньи, а закончилось манией преследования. Ровно в день 35-летия у поэта случился сильный приступ болезни, после чего его отвезли в госпиталь св. Анны и посадили на цепь, как буйнопомешанного. Там его продержали 7 лет – ещё и потому, что кающийся и обвиняющий себя во всех смертных грехах Торквато Тассо по пути обвинял в ереси и разврате весь двор местного правителя, герцога Альфонсо.  А это же был не просто сумасшедший, а известный и талантливый поэт!  И люди ему верили…

Спустя  семь лет Альфонсо таки сжалился и отпустил безумного стихотворца скитаться по свету.

К счастью (если это выражение уместно в данном контексте), приступы болезни у Тассо чередовались с временами просветления, и Тассо в лечебнице и потом в годы дальнейших своих странствий работал: вёл переписку, сочинял философские трактаты и занимался стихотворчеством.

К тому времени в его стихах поэзия стала всё больше уступать место религиозной риторике. В ноябре 1594 года Тассо получил от папы приглашение в Рим, чтобы его, как великого поэта, короновали на Капитолийском холме. Однако 25 апреля 1595 года, так и не дожив до коронования, Торквато Тассо покинул этот мир.

Личность, творчество и, увы, биография Торквато Тассо стали путеводной звездой для другого великого и трагического поэта – Константина Батюшкова (1787-1855).

Батюшков сошёл с ума в 34 года, прожив ровно половину своей жизни в состоянии уже нетворческого безумия.  Хотя как сказать… Вот последнее стихотворение Батюшкова,  датируемое примерно 1853 годом:

Премудро создан я, могу на Вас сослаться:
Могу чихнуть, могу зевнуть;
Я просыпаюся, чтобы заснуть,
И сплю, чтоб вечно просыпаться…

Многие стихи современных поэтов гораздо ближе к интересам науки психиатрии, чем это…

Впрочем, в последние 34 года жизни творчество для Батюшкова было уже прошлым. Как сообщает  лечивший Батюшкова доктор Антон Дитрих:

«В состоянии помешательства Батюшков говорил по-итальянски и вызывал в своем воображении некоторые прекрасные эпизоды «Освобожденного Иерусалима» Тассо, о которых он громко и вслух рассуждал сам с собой… С ним было невозможно вступить в беседу, завести разговор… Больной… отделился от мира, поскольку жизнь в мире предполагает общение».

Вот уже действительно: каждый сходит с ума по-своему. В отличие от Тассо, который своим безумием не давал покоя всем, Батюшков как раз абсолютно перестал интересоваться внешним миром и зажил в своём.  При этом любопытны две детали.

Батюшков в первой половине своей жизни был болезненным человеком: хвори буквально  преследовали  его. А жил он трудно и мужественно: средств не хватало, надо было помогать родственникам, плюс участие в двух войнах и ранения…  Всё это способствовало болезненному состоянию мнительного поэта.

А во время психической болезни окружающие удивлялись вдруг наступившему физическому здоровью безумного Батюшкова. Будто и вправду ему было лучше в своем воображаемом мире.

Роль Батюшкова в русской поэзии явно недооценена. А ведь именно он создал тот поэтический язык, в лоне которого расцвёл гений Пушкина. Влюбленный в Италию, он чувствовал себя «случайным северянином» и пытался в своих русскоязычных стихах с помощью фонетических приёмов передать звонкое солнечное звучание итальянской речи, полемизируя со сторонниками славянофильской  школы, которые призывали строить стихи на базе тяжёлой старославянской лексики и ритмики. Трудно представить себе Пушкина, пишущего на таком языке, как трудно представить себе Колумба, гребущего в Америку на вёслах без паруса…

В отличие от Батюшкова, его немецкой «рифме» Гельдерлину —  «швабскому Батюшкову» — в этом смысле повезло больше. 

Его творчество, в какой-то момент забытое, было актуализировано и вознесено на пьедестал современности великими немецкими философами.

Но сначала о «рифмовке» судеб. Гёльдерлин (1770-1843) и Батюшков практически современники: их жизни пересеклись на 56 лет. Гёльдерлин прожил 72 года и тоже ровно половину этого срока пребывал в состоянии полного безумия. Оба провели  остаток дней в глубокой провинции (Тюбинген и Вологда), хотя до этого блистали в столицах. Оба искали свою настоящую родину в античности: Гёльдерлин – в Элладе, а Батюшков – в  Древнем Риме. Оба туда, в итоге, и попали навсегда.

Но Гёльдерлин жил в Пруссии, в стране философов. В студенческие годы его однокурсником, соседом по комнате и лучшим другом был Гегель. А вторым соседом по комнате был Шеллинг! Трудно представить в устах аполитичного «музыканта слова» Батюшкова знаменитую фразу поэта-философа Гёльдерлина:

«Что всегда превращало государство в ад на земле – так это попытки человека сделать его земным раем».

А Гёльдерлина занимали подобные вопросы. Гёльдерлин полагал удовлетворительной только ту научную систему, которая стоит в связи и гармонирует с идеалом прекрасного. Роман «Гиперион», самое крупное из произведений Гёльдерлина, как раз и представляет собой литературную попытку связать воедино философию и поэзию. В «Гиперионе» он прямо говорит о том, что греки без поэзии едва ли бы стали народом философов.

Как результат такой очевидно плодотворной позиции, творческое наследие Гёльдерлина стало предметом размышлений Ф. Ницше, К. Ясперса, М.Хайдеггера и других крупных философов.

Великий (если не величайший) философ ХХ века Мартин  Хайдеггер посвятил творчеству Гёльдерлина работу «Гёльдерлин и сущность поэзии», где, в частности, сказано:

«Будем ли мы теперь считать Гельдерлина запутавшимся в некоем пустом и преувеличенном самоотражении из-за недостатка Полноты Мира? Или же мы признаем, что этот поэт, благодаря избытку напора, поэтически прорывается мыслью в основу и в центр бытия?»

Именно попыткой такого прорыва стала жизнь ещё одного великого философа-поэта – Фридриха Ницше (1844 – 1900), также заплатившего за немыслимый свет глубочайшего прозрения последующей тьмой разума. 

Молодой Ницше был почитателем Гёльдерлина. Оба Фридриха воспринимали себя частью Древней Греции.

Обоих влекла и завораживала судьба Эмпедокла, согласно легенде, бросившегося в жерло вулкана, чтобы его чтили, как бога. В трагедии «Смерть Эмпедокла» Гёльдерлин выводит образ философа, который бросается в Этну, пережив мгновение триумфа, опасаясь, что такое мгновение, высшее в его жизни, больше ему не суждено будет пережить. У Гёльдерлина Эмпедокл —  бунтарь, мятежник, наделенный чертами сверхчеловека. Ницшеанский, в общем, персонаж.

Кстати, согласно той же легенде, боги не приняли всего Эмпедокла и вулкан выбросил его сандалии. Так и боги вдохновения не приняли целиком жизни Ницше, Гёльдерлина, Батюшкова и Тассо и выбросили часть их, как вулкан – сандалии Эмпедокла,  в некое другое, небожественное существование…

Ещё по теме: Как вызвать музу? Рецепты великих

P.S.

Не дай мне Бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.
Не то, чтоб разумом моим
Я дорожил; не то, чтоб с ним
Расстаться был не рад:
Когда б оставили меня
На воле, как бы резво я
Пустился в темный лес!
Я пел бы в пламенном бреду,
Я забывался бы в чаду
Нестройных, чудных грез.
И я б заслушивался волн,
И я глядел бы, счастья полн,
В пустые небеса;
И силен, волен был бы я,
Как вихорь, роющий поля,
Ломающий леса.
Да вот беда: сойди с ума –
И страшен будешь, как чума,
Как раз тебя запрут,
Посадят на цепь дурака
И сквозь решетку, как зверка,
Дразнить тебя придут.
А ночью слышать буду я
Не голос яркий соловья,
Не шум глухой дубров —
А крик товарищей моих,
Да брань смотрителей ночных,
Да визг, да звон оков.

Александр Пушкин

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

А во что влюбляются мужчины – загадка. Можно предположить, что в неё, наверное, и влюбляются. А может, наоборот: мужчины влюбляются в изначальную женскую мудрость. Мужиков спивающихся, потерявшихся, сбившихся с пути – множество. А женщины всегда куда-то спешат, что-то делают, хлопочут до самого последнего часа. Вероятно, женщины на подсознательном уровне знают о жизни то, чего мужчинам не открыто. И это знание не зависит от возраста, оно не приобретается с опытом, а является априорным.

Сейчас мы расскажем, переплетая друг с другом, две красивые и трогательные истории любви. Они случились в ХХ веке, но в разное время, в разных странах и с разными людьми. Впрочем, по ходу дела их герои так много перемещались по миру, что местом действия вполне можно считать весь земной шар. И не только. Но об этом позже.

Трое из героев нашего рассказа, в итоге, стали великими и знаменитыми мыслителями, сумевшими гениально реализовать своё человеческое начало. Одна участница «просто прожила» свою жизнь, хотя именно о ней говорят, что она сотворила, сделала своего возлюбленного тем, кем он не был до неё – придала ему «форму».

Мужчины в этой истории были философами. И не просто философами, а возможно, величайшими мыслителями своих народов и времен. Один был немцем, другой – грузином. Уточню: советским грузином, хотя, конечно же, антисоветским мыслителем. Обоих не сильно баловала любовью Родина. Одного обвиняли в сотрудничестве с фашистами, другого – в диссидентстве, за что на многие годы сделали «невыездным». Оба в период расцвета своей философской мысли были практически отстранены от преподавательской деятельности. Хотя, опять же, оба были блестящими ораторами и неповторимыми собеседниками.

Немец имел последователей, которые «кочевали» за ним из университета в университет. Магнитофонные записи лекций грузина ходили по рукам, как бобины и кассеты с песнями Высоцкого. И сейчас ещё на их основе издают книги. Оба стали авторами философских бестселлеров.

И оба были влюблены в евреек. Немец – в красавицу с умом Василисы Премудрой, в итоге, ставшую самым значительным философом-женщиной в мире. Он был старше её на 17 лет, она была его студенткой; она была свободна, у него – семья и двое сыновей.

А любовью грузина, который так до конца жизни и не удосужился обзавестись семьёй, была женщина старше его на 18 лет, имевшая семью и двух взрослых дочерей.

Для немца роман с Ханной был чуть ли не единственной любовной историей жизни. А грузин регулярно влюблялся, однако на протяжении многих лет каждую пятницу садился на поезд и ехал из Москвы в Ригу к своей Зельме. А в воскресенье вечером уезжал обратно.

Любимая Мартина стала музой его главной философской книги. А прибалтийской еврейке посвящена одна из самых проникновенных работ Мераба, где «расколдовывается» психологический лабиринт знаменитой многотомной эпопеи, принадлежавшей перу писателя, считавшего любовь болезнью….

В 1933 году Ханна была вынуждена бежать из фашистской Германии. Но именно она после войны приложила множество усилий, чтобы смыть с Мартина клеймо человека, сотрудничавшего с нацистами. Ибо первая поняла глубину его, ещё до конца не сформулированной, экзистенциальной философии. Поняла не только умом, но и сердцем. Как любящая женщина.

Ханна не могла писать Мартину лирических писем – ей вообще не с кем было поделиться своими тайнами, ибо она берегла мир своего любимого. Но она была одной из умнейших женщин века. И выход был найден! Ханна написала, на первый взгляд, абстрактную философскую работу «Тени», где рассказала о своих чувствах к любимому на языке философии. «Тени» — это апелляция к одному из наиболее близких Мартину мифов из диалогов Платона: к мифу о пещере, где наблюдатель трактует мир, сидя спиной к источнику света и созерцая на стенах пещеры лишь тени тех, кто за его спиной. Как мы в жизни наблюдаем только внешние отражения внутренних чувств наших любимых.

А возлюбленная Мераба рассказала ему один из эпизодов своей биографии, который стал точкой опоры для тогда ещё 29-летнего, начинающего философа.

Зельма родилась в семье рижского раввина. Когда в Ригу пришли немцы, всех евреев заперли в гетто, но она вместе с одним шведом решилась бежать через залив. Ночь они были вынуждены провести в заброшенном домике на берегу. Лодка могла не прийти, их могли поймать и расстрелять немцы, в этом домике они должны были оставаться только до утра, но вместо того, чтобы сидеть, забившись в угол, и дрожать от страха, она вымыла весь дом и постирала старые выцветшие занавески. Мераб запомнил эти занавески и до конца жизни повторял: «Неизвестно, сколько нам остается жить, но прожить мы это время должны как люди, а не как животные»…

Впрочем, может быть, пересказчицы этой истории и накинули Зельме лет десять, потому что, по их же рассказам, во время оккупации и побега ей было всего 20. Это был примерно 1942 год. Следовательно, в 1959 – ей исполнилось максимум 37 и она была старше Мераба на 8, а не на 18 лет… Но, повторюсь, вышеприведённая история известна, в основном, из уст любимых женщин Мераба, которых, во-первых, было множество, а во-вторых, он все время пытался их познакомить и передружить. К вящему возмущению всех участниц этого утопического проекта.

А вот что писал Ханне Мартин во время разлуки, являвшейся ещё одной частью их романа: «Когда буря бушует вокруг хижины, я или думаю о «нашей буре» – я мысленно иду тихой тропинкой вдоль реки Ланн – или в моих грезах воскрешаю образ юной девушки, которая во время перерыва в первый раз приходит в мою рабочую комнату; она одета в плащ, шляпа глубоко надвинута на огромные тихие глаза; на все вопросы она сдержанно и робко дает краткий ответ. А потом я перемещаю этот образ на последний день семестра… И тогда впервые узнаю, что жизнь – это история».

Главное, что объединяет два этих сюжета – чувство, которое проживали все четыре героя. Это чувство – любовь. Но не просто любовь. Это была любовь на фоне непрерывного интенсивного размышления об устройстве мира.

Великое счастье проживать жизнь на полную, реализуя свое человеческое, через два величайших Божьих дара – любовь и мышление. Любовь – это прекрасная мелодия, которую дано услышать всем, но отзывается на неё каждый из нас уникально, неповторимо. Любовь волшебна. Но только мышление в философском понимании этого слова даёт возможность понять, осмыслить, зафиксировать, удивиться, восхититься, а значит – по-настоящему прожить чудо свалившейся на человека любви. И увидеть космос.

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

События разворачивались в очень сложное для понимания современниками время — 30-е — 40-е годы прошлого столетия. Однако одни каким-то образом умудрялись тогда чувствовать и понимать правду. А другие — даже очень умные — ошибались. Или болели затмением сознания.

Начнём издалека, со времён античности. Со школьной скамьи многие знают имя римского императора Диоклетиана, который провёл остаток жизни, удалившись от государственных дел и занимаясь выращивание капусты.

В XX веке его судьбу повторил ещё один обладатель «голубой» крови, Эрнст Генрих Саксонский (1896 – 1971г.г.) — немецкий принц, младший сын последнего короля Саксонии Фридриха Августа III.

А вспомнили мы о наследном принце, который, правда, никогда не правил, в отличие от Диоклетиана, по той причине, что в своё время он сильно помог знаменитой немецкой художнице, графику и скульптору Кете Кольвиц (1867-1945 г.г).

Кете Кольвиц Автопортрет

В 30-е годы прошлого века Кете Кольвиц отказалась сотрудничать с гитлеровцами, но не уехала из Германии, находясь при их власти под постоянной угрозой ареста. В этом она сходна с Карлом Ясперсом, философом, считающимся одним из основателей экзистенциализма, который также отказался сотрудничать с нацистами, что, в итоге, послужило причиной его разрыва с давним другом и коллегой Мартином Хайдеггером. К Ясперсу и Хайдеггеру мы ещё вернёмся, а пока поговорим о Кете.

Перечислим несколько  обстоятельств, сформировавших её итоговое мировоззрение.

Кете Кольвиц родилась и выросла в необычной семье. Её отец, Карл Шмидт, был радикальным социал-демократом, получив юридическое образование, он не стал судьёй, а выбрал профессию строителя-каменщика, так как его политические взгляды противоречили реалиям тогдашней Пруссии. Муж Кете, Карл Кольвиц, и его друзья увлекались, как и ее брат Конрад, идеями социализма.

После начала Первой Мировой войны, через два дня пребывания на фронте, умер Петер, сын художницы. В память о нём Кете Кольвиц решила создать памятник, который в ходе работы приобретал всё более философский и общий характер и, в итоге, был посвящён сначала добровольцам и, наконец, вообще молодежи, обманутой и бесцельно принесенной в жертву.

Она ещё не знала, что в 1940 году на фронте Второй Мировой погибнет её внук, но уже тогда стала противницей любой войны.

Кете Кольвиц с 1919 года носила звание профессора Прусской академии искусств, которую была вынуждена оставить в 1933 году, после прихода к власти нацистов. В это же время Академию покинул и Генрих Манн, старший брат Томаса Манна, совместно с Альбертом Эйнштейном подписавший несколько воззваний с призывом к образованию коалиции социал-демократов и коммунистов против нацистов.

С того времени для Кете Кольвиц начались трудные времена. Её, всемирно известную художницу, правда, не арестовали, но практически лишили возможности работать и выставляться.

Замок Морицбург

В 1944 году по приглашению принца Эрнста Генриха Саксонского, который был давним поклонником её творчества, художница переехала в замок Морицбург под Дрезденом.Эрнст Генрих Саксонский был политическим противником нацистов. Поэтому после захвата Гитлером абсолютной власти в стране, он был вынужден удалиться в замок Морицбург, знаменитый тем, что он находится на искусственном острове, созданном за счёт увеличения окрестных прудов. Многие любители кино видели это красивейшее сооружение в чешско-немецком фильме «Три орешка для Золушки».

Впрочем, полностью отказаться от общения с нацистами принцу не удалось. Совсем недавно СМИ сообщили, что в подвалах замка его нынешний владелец, ресторатор Сильвио Штельцер, обнаружил сотни ящиков с коньяком и шампанским,  а также деликатесными сырами, колбасами, сливочным маслом, кофе, печеньем, шоколадом и сигаретами. Всё это было завезено и оставлено по указанию Гитлера в 1944 году и записано в регистрационные книги принца.

При приближении Красной Армии Эрнст Генрих Саксонский покинул замок и после пары лет скитаний по свету, в 1947 году купил недвижимость в графстве Уэстмит (Ирландия), где и поселился вместе с семьёй.

Довольно быстро освоившись, принц, в конце жизни, стал успешным фермером, напомнив, таким образом, о судьбе Диоклетиана.

Коротко о дальнейшей жизни некоторых фигурантов нашей истории.

Карл Ясперс после победы над нацизмом стал играть значительную роль в общественной жизни нового немецкого общества, как один из немногих интеллектуалов, не замешанных в связях с гитлеровцами. А вот его бывший товарищ Мартин Хайдеггер вынужден был жить в опале, без права преподавания. Хотя факт того, что он был величайшим философом XX века и тогда никем не оспаривался. И всё потому, что в 1933 году Хайдеггер на год стал ректором Фрайбургского университета.

Увы, великому мыслителю постигавшему суть Бытия, не хватило земного чутья, чтобы вовремя постичь суть нацизма. А понять её можно было только чутьём, потому что жили немцы в то время в условиях тотальной пропаганды, которая выставляла немецкий народ спасителем цивилизованного человечества.

Мы не случайно коснулись темы зависимости от пропаганды. Сегодня люди в Украине и России живут именно так, под сильнейшим прессом преднамеренно неправдивой информации.

А знаете, что является первым признаком того, что страна заболела? — Единодушие верхов и низов, власти и народа, богатых и бедных. 

Об этом и о дальнейшей судьбе Кете Кольвиц читайте в материале Сентиментальный Адольф и суровая Кете. Там же можно посмотреть её работы.