Показ пройде тільки в Сумах. І це буде єдина в Україні вистава театру Діма Амора. До речі, Дім Амор визнан кращим режисером Ізраїлю 2018 року.

Його містична вистава «Дібук» розрахована на глядача 18+ та підкріплена цікавими спецефектами.

Короткий зміст вистави:

Диявол опановує молодим равіном. Тільки лише уві сні у нечистої сили є повноваження впливати на святу людину. Молода дружина намагається зробити все можливе, щоб врятувати душу чоловіка. Молитва і умовляння не допомагають і тоді дружина равіна вирішує покінчити з собою і битися з Дияволом у світі злих духів. Молодій жінці потрібно дізнатися точне ім’я Диявола, потім вимовити заклинання і спалити ім’я нечистого духа. Молода пара долає безліч випробувань для порятунку душі.

Вистава «Дібук»  -це сучасна вистава. Проект спеціально розроблений і адаптований на українського глядача. Уперше глядачі відвідають містичний спектакль і познайомляться з «силою Диявола». Вистава підкріплена цікавими спецефектами і в той же час мінімізує декорації.  І, звичайно, сама історія не дасть глядачеві відірватися від сцени.

Протягом всієї вистави глядачі будуть невід’ємною частиною вистави, інколи буде по справжньому моторошно. Публіка зможе відчути «жах Сатани».

Не варто однак забувати, що все це міф і фантазія …, але можливо міфи були народжені на реальних подіях.
Вистава розрахова на глядача 18 плюс.

Режисер: Дім Амор
Актори (г. роль): Таль Махін, Гавріель Велітніцкій, Морін Дабах

Професійні актори обіцяють глядачам незабутні враження та порцію адреналіну!

Коли: 28 лютого
Початок: 18.30
Місце: Палац культури Сумського НВО
Інформація та замовлення квитків: 050-056-29-19

Играть в одиночку и читать я научилась по необходимости.  Рабочий поселок любил, когда рождались нормальные, здоровые дети. А тут какой-то панцирь гипсовый на шее. Правда, я была еще и в очках, это помогало. Мнения дразнивших расходились, и получалось уже не так дружно — одни кричали «Шея» , а другие «Очкастая». И было нескладно и даже немножко смешно. Ну смешно же «очкастая шея» ?   Был еще Витек во дворе. Ему было хуже. Он был Даун. У него травили еще и мать. Мать-то горбунья была. Капец, горбатая нагуляла дауна. Проститутка, да какая она проститутка, кто ей заплатит! В подворотне нагуляла.   Это не дети, это взрослые на лавочке говорили. А она была его мама и дворничиха. Мыла баки после пищевых отходов. Очень вонючие.  А моя мама была врач и её уважали, хоть она и родила Шею. Ну, с кем не бывает, может, по пьяни. Или оттого что муж еврей. Скорее всего.  И поэтому я с детства не любила открытые окна во двор. А любила книжки. Потому что, когда читаешь, можно не думать. И играть в свои куколки. Потому что куколки все хорошие детки, и взрослых у них вообще нет.   Потом Витька однажды убили за гаражами. И похороны были такие странные. Их не было, то есть. Только дворничиха всем раздавала конфеты. Я много взяла. Я сладкое любила. А она меня гладила по голове очень сильно, и я боялась, что вонючий запах от отходов вотрется ко мне в голову, но терпела.   И целую неделю у неё была открыта дверь. И можно было приходить и брать конфеты. Только я боялась в дверь заходить. А пацаны не боялись. И я, поэтому, боялась пацанов.   Дядя Алик, он с портфелем к дворничихе приехал и в шляпе, сказал мне как-то раз, застав меня мнущейся перед дверью,  что мне можно зайти, это для нас дверь открыта. Но я все равно не зашла, стало стыдно ,что он так про конфеты сразу догадался.   Дядя Алик был ее второй сын, оказывается. И еще, оказывается, ее звали Роза, а не Горбатая. Это я тогда еврейские поминки первый раз увидела. Оказывается. Только я не знала про это ничего. В книжках не было про такое.   А потом панцирь сняли. И я влюбилась. И зажила счастливо.  Только всё чаще про Розу думаю. И очень хочу, чтобы она погладила меня по голове. И руки её вонючие поцеловать хочу. Странная штука — психология. Или это душа называется, в книжках по разному написано.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Кто только не посвятил этому событию свои нетленные строки. И самые ленивые, и самые бездарные, и невыносимо талантливые. И каждый уверен, что именно благодаря ему она пробуждается. И все ошибаются. Потому что она действительно пробуждается, но вопреки… или наперекор…

Буйство красок подавляет воображение. Кажется, что счастье витает в воздухе – протяни руку, и оно будет твоим. Ну, ещё чуть-чуть. Что, не дотянулся? Ничего, в следующий раз. Счастливое царство обмана и иллюзий.

Мы и не заметили, как наступило лето, да разве ж, можно уловить переход от весны к лету? Его можно только почувствовать. Но дано это не всем. Это особенное чувство и им обладают только избранные. И им дано понять, что лето – это не пора расцвета. Это – пора увядания.

Но разве можно в это поверить, если вокруг всё продолжает цвести и благоухать? А ведь – это наша жизнь. Она не только коротка. Она ещё полна драматизма. Случайный прохожий увидел летящую на огонёк бабочку. Как она была красива. Прохожий смотрел на бабочку и завидовал её красоте. Он не знал, что бабочка, которая живёт всего одни сутки, не увидит завтрашний рассвет. Она просто уснёт и больше не проснётся. Но сейчас она веселится, веселится от всей души. Ей хорошо, потому что она не знает, что её ожидает. Ах, как счастлива бабочка!

А случайный прохожий, глядя на бабочку, задумался. Что ждёт его? Он шёл по аллее парка, и его сердце подсказало ему, что природа увядает. Душа его невыносимо страдала, потому что в отличие от бабочки он знал, что будет вслед за увяданием. И единственное, что ему было неизвестно: ЗАЧЕМ?

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри» 2015

Дело было в городе Байя-Бланка, том самом, что находится в центре Аргентины на берегу голубого залива Атлантического океана. Шёл я со своим приятелем по городу. О чём мы говорили, не помню, просто шли и изнывали от безделья. На переходе через улицу остановились, красный свет не рекомендовал двигаться дальше. По другую сторону остановилась жен-щина. Раз уж я сказал — женщина, то можете мне поверить, это была, таки да, настоящая женщи-на. Таких нам — советским гражданам в то время показывать не разрешалось.

Её фигура, как бы это сказать, чтобы вы раньше времени не перевозбудились. Кто бывал в Эрмитаже, наверняка, стоял перед Афродитой. Перефразируя одно известное выражение, скажу: увидеть Афродиту и умереть! Точнее не скажешь!

Так вот перед нами, но по другую сторону улицы стояла Афродита. Но в одежде. Чёрные, облегающие лаковые сапоги были значи-тельно выше колен. Слово «значительно» вы должны представить сами, понять его невозможно. Юбка, само собой – выше сапог. А ажурная светящаяся, словно невесомая блузка почти ничего не скрывает.

Мы стояли так — не знаю сколько, минуту – две. И вот тут наступает то, ради чего я столько времени морочу вам голову. И я, и мой спутник мы оба, вытаращив глаза и открыв от изумления рты, уставились на эту Афродиту. Она заметила наши восхищённые взгляды, да и как было не заметить двух вытаращившихся на неё идиотов. И улыбнулась. Нет, не просто улыбнулась. Она засияла, словно мы ей только что подарили… жизнь. Ту жизнь, ради которой и стоит жить!

По-настоящему.

Прошло двадцать пять лет. Я всё ещё помню её улыбку.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри» 2015

Почудилась музыка. Её слышно не было, она скорее угадывалась. Казалось, её можно пощупать как грубо положенные на холст мазки. Рояль играл, однако, никто за ним не сидел. Воздух, словно растворённый желатин, затруднял дыхание.

Мысленно, проведя пальцами по застывшим мазкам, я почувствовал, как в моё сознание вошла мелодия. Я её слышал раньше. Это был кадиш – еврейская поминальная молитва. Читают её на иврите. Обычно это делает сын над телом умершего отца. Так предписывает религия, так делалось из века в век. И я, никогда ранее не прикасавшийся к роялю, к его чёрно-белым клавишам, играю эту мелодию. Звучит музыка, она, то ускоряется, то тягуче замедляет свой бег.

Свет, искажённый расколотым зеркалом, безумно носится над моей головой, материализуясь под воздействием музыки в слова молитвы.

И я шепотом произношу эти слова:

«Как я устал повторять бесконечно всё то же и то же,

Падать и вновь на своя возвращаться круги.

Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже,

Я не умею молиться, прости меня и помоги!..»

Так начинался «Кадиш» Александра Галича. Галича нет, а его «Кадиш» живёт среди нас…

Зеркало расколото, нарушен порядок чтения поминальной молитвы, и уже отец читает её над телом умершего сына.

«За что, Боже? Почему раскололся мир? Нечем дышать, боль сковала всё тело. Прости меня, Господи Боже, прости и помоги!»

Свет стал меркнуть, всё растворилось в его глубинах, как в чёрной дыре. И вновь ни-че-го.

Только чёрный квадрат…

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри» 2015

Кафе «Humus Bar» в израильском городе Нетания запустило акцию, направленную на то, чтобы показать — евреи и арабы могут быть друзьями. Заведение предлагает скидку тем из них, кто сядет есть за один столом.

«Боитесь арабов? Боитесь евреев? Что касается нас — к нам не ходят ни те, ни другие, к нам ходят в первую очередь люди», — говорится в сообщении на странице заведения на Facebook. «Humus Bar» подчеркивает, что вне зависимости от того, к какой вере относят посетители их ждет «отличнейший арабский хумус и превосходный еврейский фалафель». Тем евреям и арабам, что обедают за одним столом, кафе предоставляет скидку 50%. Вся еда в ресторане халяльная и кошерная, так что посетители могут легко делиться ею друг с другом.

Ранее мы писали: Почему деньги правят миром

По словам менеджера заведения Коби Тцафрира, идея была хорошо воспринята с двух сторон. Мужчина надеется, что этот ответ на растущую нетерпимость сможет стать маленьким шагом на пути к согласию между людьми.

Источник: The Telegraph

18 сентября 2014 в Тель-Авиве вдоль набережной Средиземного моря, где расположено большое количество дипломатических представительств, протянулась «цепь Мира».

Израильтяне — выходцы из Украины и других стран бывшего Советского Союза, местные жители и все неравнодушные — с плакатами, украинской и израильской символикой объединились в живую цепь. Таким образом, участники пытались привлечь внимание международного сообщества к событиям на востоке Украины и призывали мировых лидеров остановить агрессивную политику РФ в отношении Украины и сохранить мир не только на Европейском континенте, но и во всем мире.

В память о многочисленных жертвах в зоне АТО среди украинских военных и мирного населения, участники акции зажгли свечи.

Инициаторами и организаторами акции выступили активисты из группы «Israel supports Ukraine» и общественной организации «Israeli friends of Ukraine». Работники Посольства Украины во главе с Послом Геннадием Надоленко присоединились к маршу мира в Тель-Авиве.

Век

А  ещё совсем недавно, лет тридцать назад, проживание в провинции было в известном смысле культурным приговором. И тем удивительнее, что в Сумах 70-х-80-х каким-то волшебным образом примерно в одно время оказалось сразу сравнительно   много столичных по духу людей. Это был тонкий слой интеллектуалов и представителей творческой интеллигенции,  возникших вокруг строившихся тогда в городе крупных предприятий, для которых требовались инженеры, научные работники и другие высококвалифицированные кадры.

 С наступлением нового времени символы крупных предприятий исчезли с герба города. А с его улиц постепенно стали исчезать те, кто составлял его и так очень тонкий культурный слой. Они уехали в разные страны, и у большинства из них там всё хорошо. А нам, оставшимся, было бы совсем душно, но!

К счастью, век XXI изменил многое. И у нас есть возможность вот так просто поговорить с одной из таких крупинок навсегда утерянного драгоценного культурного слоя нашего города – Владимиром Айзенбергом, автором песен, композитором, поэтом,  певцом…  И в настоящий момент – гражданином государства Израиль.   

— Твои песни всегда отличались изысканными текстами.  Где ты брал, откуда доставал   такие уникальные стихотворения?

  — Мой вкус как-то постепенно сформировался под влиянием нескольких факторов. Старший брат, который старше меня на 7 лет,  гениальный математик (я не шучу), учился в МГУ на мехмате. Он, конечно же, довольно быстро впитал в себя всё тогдашнее московское культурное пространство. А это вторая половина 60-х годов, бурное время. Высоцкий, Таганка, Галич, первые пластинки Вертинского, сёстры Берри и т.д. Плюс концерты классики БЗК (Баршай, Рихтер и т.д.). Для младшего брата авторитет старшего, московского студента, был весьма высок.

Тут ещё надо учесть вот что. У нас была еврейская семья. А это особый организм. Я попробую объяснить, если получится. Здесь всё на каких-то нюансах… У такой семьи окружение зачастую весьма враждебное. И в быту, да и само государство было первым врагом… Поэтому человек мог оставаться самим собой и дышать свободно только лишь внутри этой ячейки. В культурном смысле принималось всё, что было альтернативно той трескотне, которая выливалась из центральных газет, TV, радио.

Ещё, например, у нас в доме мама и бабушки иногда переходили на идиш. Этот язык я слышал с детства, я его обожаю и обожаю песенную культуру на этом языке, которую товарищи большевики просто изничтожили  «до основанья». Поэтому появление у нас в высшей степени профессионального, мощного звучания этих песен в исполнении сестёр Берри было откровением.

Всё это не означает, что ко всей остальной жизни отношение было враждебное. Это никак не мешало дружить с замечательными людьми, невзирая на их национальность или социальный статус, любить хорошие фильмы, книжки и т.д.

Плюс ко всему, о чём я рассказал выше, после окончания школы у меня состоялась одна памятная встреча. Всё опять же связано с особенностями еврейской семьи. Я имею в виду силу родственных привязанностей. У нас летом гостили родственники, среди которых был один профессор-филолог, замечательный человек. Так вот, именно он меня ввёл в круг изысканной литературы, прежде всего, прозы. Ну и, конечно, поэзии. Именно от него я получил свою первую бобину с песнями Булата Окуджавы. Вот тут всё совпало, и я, что называется, «подсел» на Булата Шалвовича. Сижу до сих пор, о чём отнюдь не жалею.

Ну, а дальше покатилось всё как-то естественно. Ю. Левитанский, Д. Самойлов, Ю. Мориц и т.д. Они сами приходили ко мне из журналов, из редко, но всё же издаваемых книжек. Я очень часто торчал в книжных магазинах, кое-что можно было найти, особенно  в букинистических отделах…

—          Почему ты, как музыкант,  выбрал именно авторскую песню, а не жанр ВИА или джаз,  например? 

— Тут взаимный выбор. Она сама ко мне пришла. Смотри ответ на первый  вопрос. Жанр ВИА? Ну, если ты уже прочитал и понял всё тех же Пастернака или Самойлова, Волошина или Мориц и т.д. по списку, то воспринимать серьёзно тексты (не стихи!) Дербенёва, Шаферана, Танича и т.д. по списку сложно. Но такой опыт у меня тоже был. Это было в Советской Армии («непобедимой и легендарной»). Там я не стал утаивать свои скромные способности игры на фортепиано и таким образом попал в армейский ВИА, где, конечно, исполнялась вся эта лабуда. Дело в том, что «непобедимая и легендарная» является разновидностью тюрьмы (советской же). Поэтому там надо выживать.

Но даже там я пытался дуть в свою дуду. Поэтому мы пели немножко Градского, какие-то «не трескучие комсомольские» песни Пахмутовой. Этот опыт мне пригодился именно в технически музыкальном смысле: ансамблевое пение, многоголосие, техника гитарная и т.д. Кстати, ансамбль из провинциальной части стал настолько хорош в конце моей службы, что нас даже вызвали в Москву для участия в правительственном концерте ко Дню космонавтики в Колонном зале Дома Союзов. Всё это показывалось по телевизору. Потом нас записали в Останкино с целой программой. Правда, её показали по второй программе, которую можно было смотреть только в Москве. Ну, да ладно.

Джаз…Обожаю!!! Всю жизнь пытаюсь на ф-но сделать что-то, похожее на джаз. Но выходит это не так, как хотелось бы. Однако какие-то элементы этого присутствуют. Особенно в последней моей большой работе «Поэма горы» на стихи Марины Цветаевой. Во всяком случае, так мне сообщили люди, внимательно слушавшие этот цикл на нашем последнем концерте в Москве, в Доме-музее М. Цветаевой в начале сентября.

 — Сейчас много говорят о политическом давлении на инакомыслящих. Ты всегда  со своими песнями ходил на грани. Были проблемы с КГБ?

 — Видимо, всё будет отталкиваться от семьи. И в этом вопросе тоже. Мой папа всю жизнь (с тех пор, как это появилось) не расставался с транзисторным приёмником. Менялись модели, но не менялось их предназначение. Это был источник ПРАВДЫ! Любопытно, что даже здесь, в Израиле, папа, уже будучи пожилым и тяжело больным человеком, вместе со мной и братом всё искал приёмник с короткими  волнами, чтобы слушать свои любимые радиостанции. Хотя в 1997 году смысла в этом не было никакого. Только и всего, что хотелось – это знать правду. Вот и всё.

И ещё. Я для себя давно вывел такую формулу. Кто такие близкие люди? Это те люди, голоса которых чаще всего звучат в твоём доме. В моём случае сюда входят прежде всего В. Высоцкий, Б. Окуджава и М. Жванецкий.

 …5-й курс СФ ХПИ, праздничный концерт, посвящённый 7 Ноября. Меня обычно выпускали без предварительного прослушивания. Знали, что я не подведу. Мне абсолютно не хотелось никаких скандалов. Просто безумно нравилась новая песня Б. Окуджавы, которую услышал в каком-то фильме. «Господа юнкера, кем вы были вчера…» И вот после торжественного собрания – концерт. Подходит моя очередь. Я, кстати, тогда играл только на фортепиано, поэтому реакцию зала сразу не воспринимал. Первая песня – идеологически выдержанная, про «комиссаров в пыльных шлемах». А вот дальше – «юнкера». Я как-то не воспринял глухой ропот из первых рядов, где восседало руководство вуза. И добил их следующим замечательным произведением:  «Миссури» Новеллы Матвеевой. «О Миссури, Миссури.  О Миссури, расчудесный штат. Приезжайте в штат Миссури все, кто хочет быть богат». Вскоре разразился большущий скандал. Хотели меня выпереть и из комсомола, и из института. Гэбуха это дело раздула. Все ответственные получили по башке. Но интересно, что «Господа юнкера» звучали в советском фильме «На ясный огонь», а «Миссури» была записана на советской же пластинке, которую я предоставил руководству института.

Дальше я ушёл на преддипломную практику, затем – диплом и госэкзамены. И вот тут-то меня решено было прихлопнуть как носителя всякой антисоветчины и сионистской заразы. На госэкзамене по научному коммунизму (всё бред  – где наука, где коммунизм, почему госэкзамен в техническом ВУЗе?) нужно было меня «завалить» на 2 балла. И тогда я «загремлю» в армию на полный срок без диплома. После армии всё придётся доcдавать и т.д. Парторг института лично пришёл принимать у меня этот экзамен и сильно интересовался,  «а кто ж такие господа юнкера и когда мы собираемся в штат Миссури». Но вышла осечка. В России, в Украине всегда были, есть и будут некоторое (небольшое!) количество порядочных людей. Среди них оказался наш преподаватель научного коммунизма Алексей Александрович Ким.

Этот маленький симпатичный кореец был совершенно не похож на остальных преподавателей-мастодонтов от марксизма-ленинизма.  Например, он на лекциях говорил: «Слушайте, если хотите, западные радиостанции. Но вы должны правильно понимать, что там может быть пропаганда…» И так далее, в таком же духе. Алексей Александрович отказался грубо «валить» меня на госэкзамене,  то есть ставить «2», несмотря на то, что я блестяще всё изложил. А он был председателем госкомиссии. И настоял, чтобы мне влепили хотя бы «3». Так всё и произошло. Но на следующий год он уже не работал в институте. Видимо, он там был не ко двору…     

 Вот так-то… Другие замечательные встречи с нашей приснопамятной тайной канцелярией связаны с моим активным участием в юморинах. После нескольких успешных лет наших юморин, видимо, была дана отмашка прикрыть это безобразие. Тут они развили бурную деятельность – вызовы на местную Лубянку или приезды на рабочие места к некоторым фигурантам. А основой  всех наших номеров в юморинах был, разумеется, горячо любимый Михал Михалыч, тогда не печатаемый и совершенно невидимый в телевизоре. Поэтому главная задача наследников Феликса была «припасть к первоисточнику» этой «мерзости». А «первоисточником» был ваш покорный слуга. Был у меня знакомый, который регулярно снабжал меня этими бесценными сокровищами, а также замечательными записями В. Высоцкого. Ну и, конечно, ребята меня не продали.  

Чуть позже, уже после разгона юморины, у меня тоже была встреча с доблестными чекистами. Но чуть по другому поводу. Однако когда этот Штирлиц начал немного «прессовать» меня, то вспомнилось и моё участие в «мерзких» юморинах. Кстати, в них я всё-таки протаскивал и Высоцкого, и Окуджаву, и Бачурина. Но самое главное –  именно для юморины были написаны мои первые песни на стихи Васи Чубура. Я их уже не помню совершенно, однако почувствовал какой-то вкус от этого процесса. Можно сказать,  осталось некое «послевкусие», сохранённое по сию пору.                                                                                                                                                                                                                                                                   — Если бы получилось зарабатывать музыкой, например, регулярно  концертировать – бросил   бы программирование?

 — Ну, Игорь, это очень сложный вопросец. С одной стороны, было бы здорово –  зарабатывать песнями, разъезжать, быть известным. Если кто-то из выходящих на сцену людей скажет, что он этого совсем не хочет –  значит, врёт. Однозначно! Но ведь там стоит только оступиться, потерять вдохновение, кураж (или как это ещё называется?) – и всё. Может ничего не вернуться. Это немножко трусливая позиция. Ведь творческий человек обязательно что-то должен преодолевать – сопротивление зрительного зала, критики, ревнителей «чистоты жанра». И только тогда что-то, может быть, удастся сотворить. В моём случае дело усугубляется ещё и тем, что я очень люблю свою специальность – программирование. Это великая творческая профессия. Об этом я могу говорить долго и с упоением. В общем, скорее не бросил бы, чем бросил…

—       В девяностые  годы многие уезжали «за колбасой», как бы убегая от бедности. Теперь и в Украине можно неплохо зарабатывать,  тем более при твоей профессии. Возвращаться не думаешь?

— Безусловно, НЕТ!!! Я, кстати, уезжал отнюдь не за колбасой. Ведь в последние четыре года перед отъездом я трудился в банке, был начальником компьютерного отдела. Я хотел жить в еврейском государстве.

Хотелось бы, чтобы я был  правильно понят. Это не «дружить против». Это ну совершенно не означает какую-либо неприязнь по отношению к моей родине, Украине, к моему родному, любимому, острому, яркому русскому языку, к мелодичному, красивейшему украинскому языку, которым я до сих пор владею неплохо. Я как-то явственно ощутил недополученность в знаниях еврейской истории, культуры, языка. В какой-то момент своей жизни там, в Сумах, я вдруг осознал, что моя жизнь дальнейшая будет обязательно связана с Израилем. И вот когда моё семейство тоже «дозрело» до этой мысли – тогда мы и двинулись. И ни мой неплохой заработок, ни вполне приличный статус не смогли остановить сей процесс.

А ведь тут никакого молока с мёдом, текущего по улицам, не наблюдается. И в моей судьбе здесь было достаточно много горького, обидного, были непростые периоды и для страны (войны, террор, взрывы). Но «мои золотые потомки» (есть у меня такая песенка) желают жить жизнью именно этой страны. Посему я желаю жить с ними единой жизнью. И ещё. Крутятся в голове строчки из ахматовского «Реквиема»: «Я тогда была с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был».

 — У меня есть приятель, замечательный поэт Марк Шехтман. Он  родился в Украине. Жил в Таджикистане, сейчас живет в Иерусалиме и пишет прекрасные стихи на русском языке. Как я понимаю, по-настоящему он живёт в стране под названием «русская культура». А ты в какой стране живёшь?

 — Человек по сути своей очень многогранное существо. Ну, пусть речь пойдёт о мужчине. Он – и сын, и брат, и муж, и отец, и дед, дядя, и племянник. Это всё разные взаимоотношения с людьми. Имеются и другие ипостаси. Например, профессия, социальный статус, национальная принадлежность. Если человек имеет какое-то отношение к культуре, то это и культурная принадлежность. То есть это всё я для себя когда-то назвал «корневая система». И у каждого человека каждый из этих корешков имеет разную силу и мощь. Например, один из моих давних приятелей, еврей, выразился так: «Для меня быть евреем –  это досадное клеймо». Ну что ж, значит, в его корневой системе этот корешок чахлый и неразвитый. В моём случае это по-другому, как можно догадаться.

Ну, разумеется, русская культура – это моя культура, моё внутреннее «культурное состояние», если так можно выразиться. Но не только. Когда я слышу песни на идиш, я «умираю от любви и печали». Что-то происходит абсолютно невообразимое внутри меня. Это не просто зов предков и детские воспоминания, а что-то другое, не знаю что. Я обязательно в свои выступления включаю эти песни, хотя всё меньше становится людей, которые понимают и воспринимают эту культуру. Это грустная неизбежность, язык медленно,  но всё же  умирает. Поэтому я в какой-то, очень небольшой, мере ощущаю причастность к еврейской культуре.

К величайшему сожалению, я мало соприкасаюсь с ивритской, израильской культурой. Лишь  читаю книги современных израильских писателей, которые мне очень нравятся. Ну и как же понять, в какой стране я живу? Вот в такой, о которой я тебе написал. И последнее на эту тему. Мне показалось очень точным определение, которое дал самому себе один из моих самых любимых писателей Лион Фейхтвангер: «Я – немецкий писатель с еврейской душой». Это очень на меня похоже.

— Кто составляет круг твоего нынешнего общения: реальный и виртуальный…

 — Я очень надеюсь, что отныне замечательный поэт и автор песен, а теперь и публицист, мой давний хороший приятель, Игорь Касьяненко приобщится к виртуальному кругу моего общения. Это – во-первых. Реальное общение бывает разной степени интенсивности в зависимости от разных периодов в жизни. У нас в Израиле довольно много родственников, почти все. А евреи – они все страшно привязаны к своим родичам. Есть даже старый анекдот по этому поводу. Он длинный, о том, как представители разных национальностей приходят в гости и уходят из «гостей» домой. Так вот, евреи ходят в гости с родственниками. А уходят? А уходят с пирожками для родственников, оставшихся дома. Но главное моё общение – это моё семейство. У меня ведь уже трое внуков. Хотелось бы больше уделять им внимания. Далеко не всегда получается, к сожалению. Я очень много работаю. Общение с сыном – это наш музыкальный дуэт. О результатах этого общения судить нашим замечательным слушателям и зрителям.

 — Твой дуэт  с Евгением — это что для тебя? Традиционное семейное музицирование?  Расширение возможностей  донесения  до слушателей твоих авторских композиций?   Просто замечательная возможность общаться с сыном вне быта?

— Это и традиционное семейное музицирование, и расширение возможностей донесения, и замечательная возможность общаться, и ещё много чего.  Я – весьма посредственный гитарист. Сын же даёт такие мощные дополнительные краски в исполнении, что придаёт новые силы  творчеству. Мы живём по Экзюпери, то есть любя что-то, смотрим в эту сторону. Он уже всё прекрасно понимает не хуже, а порой и лучше меня. Он – пишущий человек, интересующийся и историей, и современностью. При этом он прекрасно владеет и ивритом, и английским. То, что у него остался русский язык  практически без акцента –  это не частое явление, учитывая, что он приехал в Израиль маленьким, в 10 лет. Он сам немного этим гордится.

Иными словами, вполне современный молодой человек со своими достоинствами и недостатками. Нам с ним пока комфортно вдвоём в творческом процессе. Кстати, справедливости ради  нужно сказать, что иногда мы подключаем к нашим выступлениям и его сестру, мою старшую дочь Аллу. Правда, она занятой человек, многодетная («трёхдетная») мать, ей некогда. Но в процессе записи песен, который иногда случается у нас, она участвует.

 — С одной стороны – ты яркая индивидуальность. В том числе и на сцене. А с другой – ты и в Сумах,  и сейчас всё время оказываешься в каких-то творческих коллективах. Я помню ваше великолепное трио с Жанной и Женей Полюховичами. А до этого юморины, КВНы…  Что ты для себя находишь в коллективном творчестве?

— Ты, Игорь, забыл упомянуть в вопросе мой самый длительный и самый успешный опыт коллективной работы. Последние три года перед репатриацией я работал и выступал только с моим замечательным другом, скрипачом Владимиром Народицким. Вот это был настоящий кайф! В основном, всё-таки я придумывал эти скрипичные партии. И тут возникали новые музыкальные образы, новые краски. Помню, в одной песне я решил даже отказаться от гитары вообще – одна только скрипка. Кроме этого, прекраснейший музыкант Владимир Прихожай, мой соученик ещё по музыкальной школе, сделал интересные, «сочные» оркестровки некоторых моих песен. Я был абсолютно счастлив. Всё это происходило только благодаря усилиям и энергии моего бесценного друга Саши Лищинского. Когда мы сделали всего две мои песенки с Полюховичами, я был тоже на седьмом небе от счастья. Но…бедная Женя Полюхович ушла из этого мира. Безумно жалко! Мы не успели по-настоящему сдружиться, спеться…

А что сейчас делает Женя (Евгений) Полюхович? Не знаю. Вообще, всё это – прежде всего, встречи с настоящими, неординарными, талантливыми, творческими личностями, обогащающими тебя невероятно. Это же относится к моим замечательным друзьям по КВН и юморинам – Лёва Скрынник, Лёня Мельник, Володя Боронос, Гарик Краснопольский, Гена Цырик и все-все другие ребята. Если кого-то не назвал, простите, пожалуйста. Не «мои года – моё богатство». Это – банальность. Мои встречи – моё богатство.

 А Сергей Шепилов, который снял несколько видео с моими концертами и один документальный фильм о моей скромной персоне? Всё было сделано точно и со вкусом. Низкий ему поклон. Всех люблю, всех помню.

 — Ты всю жизнь сочиняешь песни. Откуда в тебе столько мелодий?

— Дорогой Игорь! Если бы знать, откуда – я бы непременно заглянул именно туда, дабы узнать, а сколько же их там ещё осталось. Может, что-то ещё валяется на дне, а может, ещё копать –  не перекопать. «И я узнал: бог нефти есть. И он сказал: копайте здесь!» (В. Высоцкий).

— Как сейчас с  сольными (включая дуэт) концертами? В каких аудиториях они проходят?

Сольные концерты – это и есть дуэт. Наши концерты проходят приблизительно раз 5-6 в году. Мы сами никогда не инициируем их, то есть не предлагаем себя. Если приглашают – поедем, нет – так нет. Есть люди, для которых это небольшой, но всё же заработок. И они стараются выступать помногу. Наша аудитория – пенсионерские клубы, хостели. Возраст – 60 и больше. В основном, это вменяемые интеллигентные люди. Наш возраст встречается крайне редко. Мы очень много и тяжко трудимся. Это естественно. Дорогу в Израиль пролагали «терпение, труд и отвага», как поётся в прекрасной песне А. Городницкого.

В последнее время мы несколько раз выступали в Российском культурном центре при посольстве РФ. Там аудитория немного разнообразнее. За эти годы мы участвовали и в различных сборных концертах и программах: в тематических бард-представлениях на основе каких-то литературных сюжетов или посвящённых каким-то выдающимся личностям. Ну, например, бард-представление, посвящённое Антуану де-Сент Экзюпери «Планета людей», бард-представление, посвящённое морской теме, и. т.д. Были довольно памятные концерты в рамках фестиваля Булата Окуджавы в Израиле, где мы были в одной компании со звёздами – Городницким, Кимом, Долиной, Хомчик, Болтянской, Мирзояном, Войновичем и т.д. Ну вот, пожалуй, и все наши «достижения».

— Мир сегодня стремительно меняется. В  чём это выражается для тебя?  Есть ли вещи, о которых ты можешь сказать, что тут, мол, я уже навсегда отстал…

— Ну, что касается каких-то технологических атрибутов этого меняющегося мира, то я стараюсь быть в курсе. Жизнь и моя специальность заставляют. А если  у кого-то иначе, это не страшно. Каждый, в зависимости  от меры оптимизма в его характере, может найти свою нишу в обществе. И не стоит комплексовать по поводу своей  отсталости в чём-то.

 — Как выглядит Родина со стороны?

— О! Ну, тут у меня несколько неловкое положение. Вы, живущие там и варящиеся во всём этом, лучше меня знаете, как она выглядит. Поэтому, хоть мы все и вышли из Страны Советов, я воздержусь от каких-либо советов. Что бросается в глаза. Украина, на мой взгляд, выглядит страной со слабой властью. Сила власти, как мне кажется, состоит в том, что она, эта самая власть, знает, что нужно предпринимать для дальнейшего функционирования государства хотя бы в ближайшей перспективе, проводя точный анализ текущей ситуации. Кажется, этого не наблюдалось и при прежней власти, которой я лично симпатизировал. Не говоря уже о нынешней. Тут – вообще no comments.

И ещё видится какая-то очевидная расколотость Украины на две части: западную и восточную со всеми вытекающими отсюда последствиями.

 И напоследок один красноречивый эпизод. Мы с Женей как-то провожали в аэропорту дочку наших друзей, которая немножко погостила у нас. На табло был список рейсов в разные точки мира, в том числе в Киев. Так вот, она совершенно искренне заявила:«С каким бы удовольствием я бы улетела куда угодно, только не в Киев!». О многом это говорит, о многом… «Мне трудно, вернувшись назад, с твоим населением слиться…»( А. Городницкий)

 Сам город Сумы, который мы увидели почти через 15 лет, разумеется, должен был измениться. И это произошло. И это замечательно. Но какие-то дорогие нам места нам бы хотелось увидеть нетронутыми, а этого не случилось. «То, что стареет – само потихоньку умрёт, то, что само не умрёт – доломают потомки!» (А. Городницкий)

— Для нормального человека жизнь и прекрасна, и ужасна.  Так вот: когда она для тебя прекрасна, из чего это складывается?

— По-разному. Например, если что-то мало-мальски получается в музыке. Тогда «капельмейстеру хочется взлететь». Когда все близкие здоровы и счастливы, то их кусочек счастья перепадает и мне. Примерно так. А дальше – моя старенькая песенка на собственные вирши.

От веселья до печали

Путь земной наш непредвиден.

То как будто ты – в начале,

То конец пути вдруг виден.

Вся-то жизнь – перегородки

Между чем-нибудь и чем-то.

Вот и маюсь посерёдке

Между веком и моментом.

И, конечно, как обычно,

Всюду ищем волю Божью,

Балансируя привычно

Между правдою и ложью.

Но усилий всех бесплодность

Познаётся полной мерой,

Хоть надежда где-то ждёт нас

Меж любовию и верой.

Чья-то совесть – беспробудна,

Кто-то загнан в угол страхом.

Только мне легко и трудно

Меж надеждою и крахом.  

Ах, по совести жить страшно,

Но бессовестно жить в страхе.

Жить бы всласть, да бесшабашно,

Но не кончить жизнь на плахе.

Время, как волчок в рулетке,

Всё скользит по дням, по числам.

Только я мечусь, как в клетке,

Между замыслом и смыслом.

Может, замысел бессмыслен,

Может, смысл замысловатый?

Мир надежд моих бесчислен,

Мир побед – одни утраты.

Жизнь моя – то смех, то слёзы,

И не грешен, и не свят я.

Не страшны судьбы угрозы,

И не рвусь судьбе в объятья.

Но высоким назначеньем

И мою судьбу измерьте.

Между веком и мгновеньем,

Меж рождением и смертью.