Оконный пейзаж

Отмахнулась, до двери дойдя,
От летящих вдогонку признаний.
И ушла. И стоят между зданий
Частокольные струи дождя.

Застят прошлое, словно былье,
Приглушают все краски, и даже
Вдруг поблек на оконном пейзаже
Ослепительный плащик ее.

И мизинцем вожу по стеклу,
Но уже не исправить картину,
Потому что нельзя, как гардину,
Отодвинуть в сторонку судьбу.

Эти струи плотнее травы…
Я бы стер их и спас положенье,
Но, густые, они продолженье
Настоящего ливня, увы.

А его невозможно стереть!
Я пытался не раз, право слово,
Но разлучный наш дождь на стекле
Не с моей стороны нарисован.

х х х

– Я навсегда! – сказала ты,

                                             на стул бросая плащик.

И на пол капелька дождя

                                         не успевает стечь, 

А ты уже стоишь в дверях,

                                         а ты, прощаясь, плачешь – 

Вот все, что остаётся мне

                                          от наших частых встреч.

Ну как же, как тебя вернуть,

                                         чтоб никогда не думать,

Не знать, что сходит мир с ума,

                                         умом своим кичась,

Не ведать ни прозрачным сном,

                                        ни затемнённым духом,

Что для любви даётся нам 

                                       не век, не год, не час?

Так память за ошибки мстит,

                                      навек сливая вместе

Со счастьем, верящим в себя,

                                     прощальную печаль.

Полгода длившейся весне

                                     с лихвой хватило места

В той самой капельке дождя,

                                     стекающей с плаща.

И расщепить её нельзя.

                                    Пытался, но от боли

Я умирал, я тотчас быть

                                   переставал собой…

Вот так же за века слились

                                  все наши нелюбови

С любовью нашею земной

                                  в небесной капле той. 

х х х

                           Человек – и капля, 

Человек – и море…

                           Капля – если радость.

Море – если горе.

                           Мне сегодня нету

Ни конца, ни краю –

                          Сам в себе теряюсь,

Сам себя теряю.

                         Отыскалась буря,

Но пропал мой парус.

                        И глубин своих же

До смерти пугаюсь.

                       Что мне остаётся?

Вера твёрже камня:

                       Где-то в море-горе

Есть и радость-капля. 

х х х

В права октябрь вступает не спеша.

Опять в природе смена настроенья,
И клонит в эти дни ко сну растенья,
И к терпкой грусти клонится душа.
И, засыпая, знаю наперед,

Что снова будешь сниться до рассвета,
И в этом нет особого секрета…
А может быть, как раз наоборот?
А вдруг во сне, событья торопя,

Обычное я вижу в невозможном?
Ведь снится то, что было –
было в прошлом,
А в этом прошлом не было тебя.

…То жизнь моя, не прожитая мной,
Аукается в поисках начала
Самой себя – с высокими ночами
И с высоту теряющей листвой.

Но я не существую, а живу,
Пока надеюсь вырваться из круга,
В котором двое, видя в снах друг друга,
Не узнают друг друга наяву.

Творец, как говорят святые, прост,
Да все непросто в нашем мирозданье:
Ну как находит спящее сознанье
Твое лицо среди листвы и звезд?

х х х

Под этим небом человек
Не может не любить.
Я ждал тебя, тянулся вверх,
Стремясь приметней быть.

Как молния высокий ствол,
Ты выбрала меня,
И вспыхнул я, и пеплом стал,
Изнанкою огня.

Но больно, больно мне порой,
Когда смотрю на то,
Как птица ищет надо мной
Сгоревшее гнездо.

Пасхальное

Так ночь ясна, что все углы,

                                             все прошлое – наружу.

                            Что там, обида ли, беда?

                                             Да нет, вертеп сплошной.

                            Но ветры взвоют за стеной,

                                             и в дрожь бросает душу,

                            И страх берет… Какая связь

                                            меж ветром и душой?

И что-то вечное в груди,

                                          как вопленица, плачет,

                            И что-то тленное во мне

                                          насторожило слух…

                            Неужто близки, при дверях?

                                          А курочка кудахчет

                           О золотом своём яйце –

                                           пугаться недосуг.

Есть у хохлушек свой устав,

                                           свои грехи, свой постриг.

                           Кто поклянётся, что у кур

                                           не храмовая стать?

                           И не на всякое яйцо

                                           есть свой мышиный хвостик,

                           Иначе б не было кого

                                          по осени считать! 

Следы на траве

В каждой капле росы под ногами
Чуть дрожат иероглифы звезд…
Не бродите ночными лугами!
Не топчите мерцающих рос!
Я бродил, но, любуясь росою,
Ощутил за незримой чертой,
Что следы за моею спиною
Неземною молчат чернотой.
Я бродил. По нетленному – тленный.
И подумал (уже на тропе):
Может, чёрные дыры
вселенной –
Это просто следы на траве?

  ххх

Выдохлось лето, как будто вино:
Цвет сохранило, а вкус потеряло.
И за полгода впервые в окно
Трезво гляжу, не хмелея нимало.

Веткой прильнуло к стеклу деревцо,
Листья взъерошил полуночный ветер.
Каждый листок – незнаком, как лицо
Женщины той, постаревшей за вечер.

Юной, цветущей – входила в мой дом,
Вышла – увядшей и жалкой некстати,
Словно мы с ней скоротали вдвоём
Целую жизнь, а не час на закате.

Вянет листва – и не день, и не два,
Счастье людское – в мгновение ока.
Выбрал же, выбрал помягче слова!
Не помогло: потускнела, поблекла.

Что же за власть разлюбившим дана?
Господи, я не хочу этой власти!
Ну почему не того, чья вина,
Испепеляют остывшие страсти?

Неразбериха сплошная… В чем соль
Этой – не нами заваренной – каши
Встреч и разлук? Понимаю, на все
Воля Твоя, но страданья-то наши.

Веткой прильнуло к стеклу деревцо.
Что тебе, вишня? Тепла захотела?
Каждый листок – незнаком, как лицо…
Хоть бы скорее листва облетела!

Объяснение 

Где был до ночи? На краю земли.
С кем был? Со степью. Солнечные блики
Лежали скифским золотом в пыли,
И о былинах думали былинки.

Курган, дымясь в полынном серебре,
Напоминал, что болен мир враждою,
А я, забывшись, думал о себе,
Невесть о чем тоскующем душою.

Прочесть пытался, что на облаках
Под осень пишут клинописью птицы,
И думал о забытых языках –
Листвы и ветра, неба и криницы.

О чем еще? О родине – но той,
Откуда мы приходим в жизнь земную,
Чтоб испытать себя в судьбе людской…
А вдруг об этой родине тоскую?

Наверное, идя за солнцем вслед,
Я думал вслух, переходил на шёпот,
И, словно ворожея, степь в ответ
Шептала неразборчивое что-то.

Тоску врачуя, в душу мне трава
Текла, как будто кровь из вены в вену.
…И знаешь, ты не так уж не права,
Твердя, что сердцем чувствуешь измену.

 ххх

Спи, ангел мой! Спи ласточка моя!
Лети во сне в те дальние края,
Которые доступны только спящим
И не родившимся ещё на этот свет,
Где жизнь сулит в грядущем столько бед,
Что грех не примириться с настоящим.

Спи медленно! Не торопись назад,
В грядущее, откуда, сея смрад,
Уста змеиные в полночное сегодня
Шипят, что мы друг другу не чета
И что любви алтарные врата
Ведут порой в подвалы преисподней.

Спи, ласточка моя! Спи, ангел мой!
Мы слишком любим, чтобы нас с тобой
Не попыталась разлучить та нежить,
Та нечисть, что владычит на земле,
Топча, как будто искорки в золе,
Свет в наших душах, чистоту и нежность.

И деньги есть у нечисти, и власть,
Она во время бед пирует всласть,
Красивых вовлекая в дикий танец,
Суля им, юным, славу, благодать…
И ты не устоишь, но тосковать
О чистоте небес не перестанешь.

А я – кто я? Одни долги в судьбе.
Богат я только нежностью к тебе
Да трудной верой в таинство причастья.
Мне будет утешение дано,
Я обрету покой и волю – но
Не перестану тосковать о счастье.

Спи, ангел мой! Спи, ласточка моя…

***

В пятницу 27 сентября, «Сад сходящихся тропок» Ирины Проценко мок и дрог за окном, в то время как её гости, уютно устроившись на кухне,  слушали поэта Василия  Чубура.

На протяжении примерно 2-х часов он читал стихи Арсения Тарковского, Николая Рубцова, Юрия Кузнецова, Александра Чернова, Олега Чухонцева, других и, совсем немножко, — свои. Эпизод, посвященный тому или иному поэту, он называл «узёлком», при развязывании которого открывается некий фрагмент мироздания. Ниже мы, присутствовавшие на событии, будем делиться впечатлениями и рассказывать, кто что увидел и услышал.  И таким образом завяжем в ответ свои узелки на память для Василия Чубура.

Лариса Ильченко

Вечер–встреча с Василием Чубуром начался интереснейшим монологом, который затронул души каждого из присутствующих. Это был гимн СЛОВУ. Василий звучал как журчащий ручей, который бежит по камушкам и освежает все живущее вокруг. И с каждой фразой ручей набирал силу, потому что к нему присоединялись другие поэтические и философские течения в виде стихотворений Юрия Кузнецова, Александра Чернова, Марины Цветаевой…

При этом они сливались в единый поток, но в тоже время оставались индивидуальностями, как говорил Чубур, — читалась «карта мира» каждого. Все это завораживало. И невольно вспомнилась одно из воспоминаний о Мартине Хайдеггере, где говорилось: «Многие студенты специально переезжали из университета в университет, чтобы слушать лекции профессора Хайдеггера. Он умел не просто увлекательно изложить основы философии, но ещё и так настроить мозги слушателей, что те часто продолжали начатый им разговор и за стенами аудитории».

Именно такое ощущение осталось у меня после этой встречи с Василием Чубуром. Интересно было бы прийти на его лекции, чтобы слушать и слушать, возможно, даже не вступая в дискуссию, потому что в монологе Чубура одновременно звучат вопросы и ответы. Зато потом сказанное им увлекательно обсуждать с другими слушателями. И выстраивать собственную карту мира. 

Римма Миленкова

Сто лет не было мне так приятно слушать… Василий все-таки прекрасно читает стихи, в его исполнении я по достоинству оценила строки, которые казались мне раньше банальными. Пришла, что вспомнила — перечитала, потом вслух, но даже не приблизилась к тому, что слышала. Спасибо.

Сергей Тихенко

Василий Чубур-проповедник. Глядя на него в фас во время выступления в «Саду…», на бритый череп, на уверенную, но тактичную, манеру общения, на перебирание логических узелков, которые как четки в руке буддистского монаха, плавно ходили по кругу, хотелось спросить — господин Чубур, где ваше оранжевое покрывало?

И проповедь была составлена по всем канонам: обещание райского наслаждения в сложных сочетаниях музыки слов и притчи для того, чтобы заставить не сколько понять, сколько задуматься и припугивание не гееной огненной, а фатальными сочетаниями того же слова. СЛОВА, которое и крест и терновый венец одновременно.

 Было интересно и необременительно. И то, что поэт, которому есть чего прочесть из своего багажа, читает и чужие стихи — тоже заслуживает уважения. В общем- Харе Кришна!!!

Ольга Бражник

Василий Чубур — человек абсолютно феноменальный, обладающий способностью говорить часами, не повторяясь и самое главное — не сбиваясь на менторство и нудную начитку. Результаты проведённых им копаний-исследований мира, творчества, индивидуальности настолько колоссальны, насколько и доступны при желании, в этом ещё один авторский феномен. Филигранно подобранные стихи, как свои, так и других авторов, блестяще справляются со своей задачей — иллюстрировать те или иные тезисы, которые предлагает к размышлению слушателей Василий Чубур.

Умеренная доза юмора и словесной игры — и этот монолог аудитория готова слушать и слушать. Привычная форма общения с выступающим путём передачи записок с вопросами из зала здесь потерпела практически полное фиаско, так как если разобраться — то на все возможные вопросы оратор ответил ещё до того, как они могли бы возникнуть.

Надія Демиденко

Творча зустріч з Василем Чубурем ( уже не на веранді, а в мистецькій затишній вітальні Іри Проценко) черговий раз підтвердила правдивість слів, що периферійність поняття далеко не географічне. Слухаючи поета, літературознавця В. Чубура, розплутуючи «вузлики», по- доброму позаздрила студентам, які мають можливість бути присутніми на його лекціях. І головне, мабуть, не лише безмежна глибина думок поета (яка вражає своєю неординарністю), а необмеженість свободи думок для інших, висока толерантність.  В.Чубур не раз повторював, що «у кожного своя картина світу», цитуючи І.Франка про властивість, а значить і право кожного на своє власне психологічне «я». Дійсно, можна надолужити «незнання», а от «непостижимое», вищу істину, кожен має пізнати на рівні лише власної душі…    

Анна Кожевникова 

Перед каждой творческой личностью рано или поздно встает вопрос: «Ты – поэт –соответствуешь ли дару в тебе живущему и через тебя проявляющемуся? Понимаешь ли ты всю меру ответственности будучи Божьим избранником? В чем смысл творчества? Где та грань, которую переступать нельзя даже  гению, чтобы не разрушить себя гордыней?». Все эти вопросы были озвучены в монологе Василия Чубура на поэтической встрече у Иры Проценко. Они подтверждают глубину и подлинность поэта. Будучи зрелой личностью, он рассказывал о своем поиске творческого пути, об узелках памяти, завязанных в нем Великой Поэзией в период учебы в Москве на литературных курсах. Такие узелки оставила в нем русская классическая поэзия, творчество его учителя  поэта Юрия Кузнецова, стихи Арсения Тарковского и многие другие поэты. Автор говорил о том, что Богоискательство привело его к православию, к той истине, которая одухотворяет слово человека, первоначально заложив в него Божью энергию, ведь «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Да и могло ли быть иначе? Ведь тема «Бог и человек» является неизбывной в русской литературе, а потому Священное Писание – это объединяющее начало без которого невозможно сложить картину мировоззренческих поисков поэта. Василий говорил о том, что страсть, любовь, природа – это океан, погружение в который и вдохновенно и мучительно… Но душа  силою дара своего устремляется и  в иные высоты и глубины: 

Запеленать себя в отцовский плед,

Уснуть и в снах кромешных заблудиться

И жаждать света, и увидеть свет,

И к свету всей душою устремиться.

                               Плоть где-то там, внизу,

                                Где темь да чернь,

Но распластавшись в призрачном полете,

Почувствовать внезапно боль в плече…

Неужто тело есть помимо плоти?

Такая боль – нет сил взмахнуть рукой.

И падать, падать, падать без предела…

И вдруг проснуться. Боли – никакой.

Но ведь болело же плечо, болело!

Благодаря встречи с поэтом мы прикоснулись к той грани Бытия, которая  облагораживает жизнь своей Красотой. 

Игорь Касьяненко

Думаю, когда Цветаева восклицала «Бог, не суди! — Ты не был женщиной на земле» — она обращалась не к Богу в смысле Творцу Всего, а к своему личному, частному  цветаевскому богу, иначе это было бы через чур фамильярно. Я тоже, как и цветаевский бог, женщиной не был и поэтому опишу свои впечатления в образах доступных мужчине.  

Слушая Чубура, я думал о том, что жизнь – как любимая женщина, с которой ты уже долго счастлив. И вроде всё уже о ней знаешь. Все нюансы и детали рассмотрел. И в праздниках её видел и в буднях.  И на балу и в постели. И утром и после работы. И всё равно она тебя каждый раз удивляет, завораживает, волнует и зовёт к постижению себя. Рационально это не объяснить. Тут подходит только инструмент иррациональный, то есть — творчество. Именно базируясь на творчестве, своём и чужом, Василий Чубур выстроил какую-то свою, внешне во многом кухонную, часто противоречивую философию жизни. Я, как человек отдавший 20 лет физике, вижу в ней множество логических недочётов. Но! На исходе был уже второй час разговора, а слушать хотелось ещё и ещё. 

Под конец я стал осознавать, что смысл говоримого не в формальном значении звучащих слов. Скорее он на уровне чередования звуков и пауз, меняющихся тембров голоса и окрасок, будто бы случайно бросаемых в публику, взглядов. И уже возвращаясь домой, я понял, что на самом деле Василий Чубур все эти два часа рассказывал некое стихотворение о своём понимании жизни. И, в результате, со мной произошло то, что и должно было произойти после встречи с поэтом. Во мне откликнулась и зазвучала музыка, невыразимая, да и не требующая  внешнего  оформления, музыка творчества. С ней и остаюсь.

Местная шоу-кошка Антонина

 Вау! Мяу! Хочу к Василию…

 Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

]]> https://creativpodiya.com/posts/5975/feed 11 https://creativpodiya.com/posts/4220 https://creativpodiya.com/posts/4220#comments Sun, 25 Aug 2013 19:32:39 +0000 https://creativpodiya.com/?p=4220  Иногда при чтении произведений кого-то из современных авторов возникает ощущение чем-то знакомого мотива. Начинаешь вслушиваться и вдумываться, откуда он, из какой традиции, зазвучал? Эхом является, реминисценцией, попыткой переиначить уже спетую кем-то из классиков партию или заезженной до заикания проигрывателя пластинкой, извлеченной из докомпьтерных архивов очередным эпигоном?

Подобное произошло и когда редактировал книгу прозы сумчанина Юрия Царика¹и когда позже знакомился с другими его произведениями. Опознать исток зазвучавшего между строк мотива не составило особого труда – явно чеховский, хотя и предельно интерпретированный автором спустя целый век после возникновения оригинала. Какой именно? Гармонично соединивший несоединимое – минор и мажор, трагическое и комическое – в многоликом образе мудрости мира сего, различных типах ее носителей, интеллигентов. Казалось бы, столетие прошло (и какое! – перевернувшее с ног на голову не одно устоявшееся за века представление о добре и зле, реальных и мнимых ценностях), а типы эти в корневой своей сути не очень-то изменились. Все на пресловутые грабли «свободы, равенства и братства» наступают…

Интеллигент чеховского типа всегда недоволен настоящим. Претензии к нему и к себе многих героев произведений Чехова обобщил, пожалуй, студент Трофимов из «Вишневого сада»: «Громадное большинство интеллигенции, какую я знаю, ничего не ищет, ничего не делает и к труду пока не способно… Учатся плохо, серьезного ничего не читают, о науках только говорят, в искусствах понимают мало. Все серьезны, у всех строгие лица, все говорят только о важном, философствуют, а между тем у всех на глазах рабочие едят отвратительно, спят без подушек, по тридцати, по сорока в одной комнате, везде клопы, смрад, сырость, нравственная нечистота… Укажите мне, где у нас ясли, о которых говорят так много и часто, где читальни?.. Есть только грязь, пошлость, азиатчина…» 

Наверное, не только некоторые чеховские герои это видели, если довольно скоро (по меркам истории — почти мгновенно) появились и ясли, и клубы, и читальные залы в библиотеках, и азиатчина стала менее заметной, и многое другое, что на рубеже ХІХ–ХХ вв. казалось вообще невозможным. Да, ценою крови, большой крови, методами жестокими, часто просто нечеловеческими, но появились! Не только в каждом городе, но каждом поселке и селе. На огромном пространстве от Прибалтики до Владивостока. Появилась и новая интеллигенция, трудовая, советская, для которой и творческие союзы с домами творчества были созданы, и квартиры бесплатно давались, и гонораров многим хватало не только на хлеб с маслом… И что, она удовлетворилась настоящим? Сумела отстоять в критический момент хотя бы саму себя, не говоря уже о народе? Разве не соблазнилась какой-то коварной, западной (от слова «западня») силой, пообещавшей «свободу, равенство и братство», а вернувшей из небытия нищих, безработицу, проституток и беспризорников, плодящей алкоголиков и наркоманов?

Вот почему интересны герои прозы сумчанина Ю. Царика, особенно из книги «Кладка над прірвою» («Мостки над бездной» – перевод здесь и дальше мой), изданной в 1998 году и показывающей положение и состояние интеллигентов (учителей, инженеров, писателей и т.д.) после поражения СССР в «холодной войне», в период криминальной революции, ренессанса дикого капитализма и мародерства в невиданных доселе масштабах. Именно гармоничное сочетание трагического и комического в характерах роднит их с героями-интеллигентами Чехова, а еще – постоянный настрой на поиск смысла земной жизни…

Чуть ли не в каждой из чеховских пьес, во многих рассказах герои их жаждут работы. Ирина, Тузенбах и Вершинин из «Трех сестер», Астров и Войницкий из «дяди Вани», тот же Петя Трофимов и другие персонажи видят в ней спасение от обыденности, внутренних сомнений и терзаний. Но ведь многие из них уже работают. Астров – врач, Войницкий – управляющий имением, Вершинин – батарейный командир… Последний, кстати, утверждает, что работать необходимо ради светлого будущего, а «счастье – это удел далеких потомков». Ему вторят и другие персонажи. Герои Ю. Царика тоже работают – учителями, докторами, журналистами, строителями, актерами, есть среди них и профессиональные писатели, а некоторые, строившие это самое светлое будущее в советское время, получают копеечные пенсии. Но разговоров о счастье потомков уже не заводят, поскольку предчувствуют, что будущее, судя по отношению к жизни и самим себе их предельно массифицированых, расхристанных душевно и духовно потомков, вряд ли окажется для них светлым. Так в чем же дело? Почему работа, которой герои-интеллигенты занимались и занимаются, не приносит им счастья в текущем времени и не обещает такового в грядущем их наследникам?

Ответил еще Антон Павлович, делавший (конечно же, осмысленно) в разных произведениях акцент на упомянутой жажде работы. Ответил, например, устами приказчика Редьки из рассказа провинциала «Моя жизнь»: «Трудиться надо, скорбеть надо, болезновать надо, а который человек не трудится и не скорбит, тому не будет царства небесного…» Выходит, сами того не осознавая, интеллигенты тоскуют по той деятельности, о которой говорится в Евангелии: «Отец Мой делает, и Я делаю…», то есть о спасении души, о духовном очищении. Никакая другая работа не может принести им удовлетворения и успокоения, только внутренняя, по уничтожению в себе самом раба страстей. Краешком глаза теперешний герой-интеллигент его замечает, однако не имеет силы, чтобы по капле из себя выдавливать, нет у него и такой ненависти, чтобы уничтожить, испепелить его в одно мгновение. Поэтому отворачивается от правды, которая глаза колет, и начинает обличать рабство в других, виноватя прежде всего сильных мира сего в его, рабства, существовании и, конечно же, социальные условия, вторя 3-му гостю из «Иванова» … Для этого и необходима ему свобода слова, но со временем, через век, приходит понимание, что «когда добиваются свободы слова, то теряют свободу мысли…»

Еще в античности прозвучало предостережение: за прометеев, то есть просветительский огонь награда одна – цепи и печень, терзаемая орлиным клювом. Интеллигент – Прометей наполовину. Считать себя просветителем, сеятелем «мудрого, доброго, вечного» – с удовольствием, а когда доходит до цепей и разодранной печени – нет уж, увольте. Тут и начинается крик о деспотизме, тирании, тоталитаризме, правах человека, равенстве и братстве… Не верит он в Геракла, которого должен породить просвещенный им народ. Интеллигент за справедливость, но в плоскостном ее понимании, за независимость, но такую, какой она ему представляется. А так не бывает: жизнь не плоскостная, а объемная, и представлений о ней – хоть отбавляй, вагон и маленькая тележка. Тем более, когда речь о том, кто говорит о себе: «Аз есмь Жизнь…»

Чехов создал «Черного монаха» и «Архиерея», когда православие в Российской империи стало чуть ли не бытовым атрибутом, а проза Ю. Царика родом из 90-х ХХ века, когда вообще религия резко вошла в моду, интерес ко всему иррациональному стремительно вырос, на что не могла не среагировать интеллигенция, уставшая от диктатуры атеизма. Но реагирует она по-своему, как привыкла, то есть, сосредоточившись на литературных источниках, прежде всего Библии. Цитировать Новый и Ветхий Заветы, послания апостолов, святоотеческие высказывания и т. д. – сколько угодно, а вот вникать в практику воцерковления, постигать опытным путем сущность Таинств – затруднительно, далеко не всем удается. Отсюда и понимание христианства героями цариковской прозы — отнюдь не православное, скорее, протестантское. Иначе и быть не может из-за причастности их к мудрости мира сего, которая есть «безумие перед Богом, хотя и призывает «жить по совести», а действовать – от «чистого сердца». Она пытается сделать человека цивилизованнее, духовно чище, улучшая из века в век внешние условия его существования, а всё на земле растет только изнутри – зернышко, семечко, любая зверушка и пташка, да и сам человек. Конечно, культура быта, комфорт и прочие блага современной цивилизации важны, однако не настолько, чтобы защитить и самых культурных, и самых окомфортившихся от неизбежности последнего вздоха и последующего за ним…

В критических ситуациях (и размышлениях) сегодняшние интеллигенты (не только в литературных и прочих произведениях) утешаются тем, что светлое будущее (не здесь, а в вечности) им уже обеспечено Голгофским крестом, забывая (или не зная) святоотеческое предупреждение, что «сотворивший нас спасти нас без нас не может». Монашество ими воспринимается как протест против «грязных следов власть имущих», социальной несправедливости, «чтобы не торговать совестью, как фарисеи…». Такое вот диссидентство! «Они (монахи) становились изгоями, – говорит герой рассказа «Мгновения», – бежали в леса и болота, и везде испытывали угрызения совести. Искали в ней спасения, а становились ее пленниками…» Однако смысл монашества, согласно Преданию Церкви, не в бегстве от извращенности «мира сего», а в исправлении с-о-вести, которая, согласно православной литургике, ² может быть и зачастую есть лукавой…

Нет у героев, изображенных в прозе современного писателя, того поиска проявлений истинной веры, который Чехов показал в «Студенте», засвидетельствовав тем самым свое понимание православия и Христа, который «избрал немудрое мира сего, чтобы посрамить мудрых». Конечно же, не случайно называл Антон Павлович самым любимым именно этот рассказ.³ 

Интеллигент – и чеховский, и современный – понимает зло сугубо по-мирски: как недостойные (с точки зрения морали) слова и поступки, а не как «оплодотворение своей души чужими мыслями» (святоотеческое), как то состояние души, из которого в потенции может отпочковаться добро, потому что больше не из чего ему, добру, взяться. Интеллигент же сознательно никому не причинит зла (неосознанно – сколько угодно), поскольку стремится выглядеть прилично. А следовательно, не совершит и настоящего добра, поскольку именно зло и есть его, добра, болезненный корень, требующий излечения, для чего необходимо искоренение (за ушко да на солнышко). Этого нельзя постичь рационально, можно только почувствовать духовным сердцем, из которого, помимо всего прочего, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, лжесвидетельства, осуждения, лихоимство, зависть и т.д., ⁴ чему интеллигента не научили ни школа, ни вузы с академиями. Он вполне искренно может уверять, что говорит и действует от чистого сердца, а монахи знают, что для очищения сердца надо трудиться и трудиться, болезновать и болезновать, скорбеть и скорбеть…

Зато почти все герои-интеллигенты Ю. Царика вслед за чеховским Ивановым постоянно занимаются самоедством, считая это самопознанием. Не чувствуют между ними разницы, не понимают, что для того, чтобы в себе сомневаться, следует быть достаточно в себе уверенным. «Элементарная диалектика», – как выражается один из цариковских героев. Объектно-субъектные отношения во внутреннем мире человека (автокоммуникация, по определению Ю. Лотмана) должны быть уравновешены, не переходить ту грань, когда диалектическое единство  противоположностей разрушается в результате пирровой победы одной из них, порождая то раздвоение личности, которое в психиатрии диагностируется, как паранойя, шизофрения, маниакально-депрессивный психоз и т. п. В одном из рассказов Ю. Царика («Закон зеркала») интеллигент-пациент предлагает интеллигенту-психиатру поменяться местами. И это не аллюзия, по крайней мере не сознательный намек на «Палату №6», а закономерность, вытекающая из логики развития художественного образа, когда одна из частей раздвоенной личности отказывает другой в праве на знание границы между нормой и сумасшествием.

Если чеховские герои еще уповают на науку, якобы способную сделать земную жизнь более привлекательной, то современные их типажи смотрят на нее с вполне обоснованным опасением. Неужели Экклезиаст ради красного словца утверждал, что умножающий знание умножает печаль? С одной стороны, земная мудрость с ее моральными, нравственными основами не позволяет миру превратиться в зоопарк с раскрытыми настежь вольерами и террариумами. А с другой – при ее помощи (особенно научных достижений в сфере массовой коммуникации) не столько воспитывают человека, сколько дрессируют для вполне определенного функционирования в социуме, и культура становится чем-то наподобие цирка-шапито посреди базарной площади. Тут, кроме всего прочего, показывают и постмодернистские фокусы, когда жонглирование интертекстами становится весомой составляющей теперешней то ли буффонады, то ли клоунады…

Ему, интеллигенту, тяжело поверить (однако приходится), что все те классики, на произведениях которых он учился жизни в школе, все те профессора, труды которых он штудировал, будучи студентом, все те народные избранники, звезды эстрады, театральных подмостков, киноэкрана и прочая, которых он искренно считал носителями культуры, что все они обмануты,  как и он сам. Именно обмануты, обведены вокруг пальца какой-то непонятной, тайной силой, играющей судьбами не только отдельных людей, но и целых народов. Интеллигент обречен делать вид, что его знания чего-то да стоят, он вынужден играть в игру, правил которой знать не знает, вынужден жить самообманом, иначе просто нечем…

Интеллигент сегодня – поневоле торговец (но особенный – знаниями, эрудицией), не может не быть таковым, потому что мир этот, мудрости которого он поднакопил, давно уже превратился в базар, в рыночную, как теперь принято говорить, демократию, когда не то что любые земные ценности, а даже имя Божье превращают в товар, «произносят всуе». И он начинает это понимать: «…В Иерусалиме на Via dolorosa – крестном пути Христа – хозяйничают торговцы – потомки тех, кого Иисус выгнал из храма – они понастроили здесь множество кафе и магазинов, где при вспышках разноцветных ослепляющих реклам продают все, что связано с памятью о Спасителе. Потому что человеческая память – квалифицированный спекулянт…»

Виноватых нет. Все жертвы обстоятельств. Все – и дрессировщики тоже – в замкнутом круге мира сего, обреченного быть отражением (в кривых зеркалах «комнаты смеха») какого-то иного мира, более реального, дразнящего и пугающего. Да и любовь земная, вокруг которой столько коллизий в литературе и искусстве, тоже только отражение Любви, света которой земной человек не может выдержать… Не есть ли земное затмение солнца символом затмения земной любовью той Любви, которая продолжает распинать Себя, чтобы «свет во тьме светил»? Не потому ли и не получаются у них – и чеховских, и современных интеллигентов – романы любовные, которые распадаются, рассыпаются на рассказы об аффективных переживаниях после ухода возлюбленной. Один из цариковских героев начинает подозревать: «Кто больше любит, тот меньше живет». Правда, в прозе Ю. Царика «искалеченные любовью» не стреляются, как Треплев и прочие, а ныряют головой в асфальт с последнего этажа или в Псел с обрыва вместе с машиной. Впрочем, роман со счастливым концом обещает случиться, но у чеховского не интеллигента, а делового человека, наследника миллионного дела Лаптева («Три года»). Однако и тут промашка. Не она, возлюбленная, так чувства к ней оставляют героя, как и его собрата по такому несчастью из «Учителя словесности». И неизвестно, что печальнее…

Теперь, чтобы сеять «доброе, мудрое, вечное» », надо идти с протянутой рукой к тому, кто имеет бешенные деньги именно потому, что в нужное время и в нужном месте наплевал на это самое «доброе, мудрое, вечное» ради не очень добрых, не очень мудрых и вовсе не вечных ценностей, зато дающих (пускай и временное) ощущение превосходства над «лохами» всех уровней и типов (в том числе и гордящихся своей интеллигентностью). Культура никогда не умела зарабатывать. Это на ней, грешной, испокон веков зарабатывали, сутенерствовали и сутенерствуют, получая баснословные прибыли за ее унижение, за превращение бесценных ее сокровищ в рыночный товар с конкретной ценою… Однако она (если настоящая, а не фальшивая, поддельная) вечна, тогда как торговцы ею сменяют друг друга, теряют земные имена, исчезая в геростратовской безвестности…

Драма и чеховских, и современных интеллигентов, прежде всего, в том, что они зачастую отождествляют жизнь природную и духовную, то есть родовую, поскольку человек сотворен по образу и подобию Бога, который, как известно, есть Дух, Природа только сопутствует этому роду, находится «при», не являясь его сущностью, как то утверждают пантеисты. Кстати, слово «при-личный» также свидетельствует о том, что нравственность есть атрибут личности. Обязательный, но только атрибут, который можно использовать, имитируя личность, которой на самом деле в индивиде нет и в помине.

«И казалось мне, что прожил я жизнь не свою, – признается герой из рассказа Ю. Царика «Голубой дождь», – а какого-то другого человека: моя должна быть ярче и талантливее, должна оставить серебристый, словно хвост кометы, след. Я же не могу отыскать своего следа даже на земле…» Еще бы! Так натоптано «водимыми природой»⁵ за века, что человеческие следы и впрямь заметить нелегко. И все же они есть! О чем сегодня свидетельствует ослабевший, но все же не угасший интерес к произведениям А. П. Чехова и вообще к серьезной литературе, являющейся частью той особенной культуры, корни которой питаются духовным ядром православия.

«Ищите и обрящете!» – сказано всем, «имеющим уши», в какое бы время ни жили. Интеллигенты именно этого типа – и столетие назад, и теперь – ищут (вспомним Пастернака), окунаясь в неизвестность, прячут в ней свои следы (чтобы не затоптали окончательно), зачастую не отличая поражений от побед и все же не отступая ни единой долькой от лица. Да, порою неулыбчивого, печального, недоумевающего, разочарованного, огорченного, но все же лица, которое многие и многие так беззаботно теряют или продают за пресловутые «тридцать сребреников». А с лицом найти искомое, истинный смысл жизни, можно. И, возможно, не только на путях монашества.

Примечания

¹ Юрий Царик – современный украинский писатель, издавший несколько книг прозы, публиковавшийся в республиканских журналах. В определенных кругах сумской интеллигенции его, пожалуй, неслучайно называют «сумским Чеховым» .

² «Господи Боже… призри на мя грешнаго и непотребнаго раба Твоего, и очисти мою душу и сердце от совести лукавыя…» (Херувимская молитва из Божественной Литургии Иоанна Златоустого).

³ А. П. Чехов в воспоминаниях современников» . М., 1960. С. 514.

⁴ Новый Завет (Матф. 15:19, Марк. 7:22).

⁵ «Они как бессловесные животные, водимые природой…» (2-е Соборное послание апостола Петра 2:12).

Поэт. Переводчик. Критик. Старший преподаватель Сумского государственного университета. Автор  пяти поэтических книг и нескольких сборников переводов. Стихи   В.Чубура переводились на болгарский, армянский, чеченский, молдавский  и другие языки…

Поэтическая  страница на  АТС

Началось всё с антуража. Выступающий расположился в уютной беседке во дворе, а вокруг него за тем же столом и дальше, немножко «вытекая» за пределы беседки, расселись слушатели, что и определило формат общения – «без дистанции».  Тем более, что Василий Чубур — поэт необычный. Кроме собственно чтения стихов, он ещё и много и интересно говорит, философствует, размышляет, часто провоцируя слушателей на спор или продолжение мысли. А публика подобралась как раз соответствующая, тоже творческая. Поэтому то, что событие получилось, стало ясно с самого начала.

А сейчас лирическое отступление. Чехов ведь не зря отдыхал на Луке. Места там шикарные, живописные, река чистая рядом, что превращает этот район летом в подобие рая. Да ещё в июне птички поют-заливаются. В общем, красота, чудо. Именно об этом думал я, когда после окончания вечера мы отправились купаться. Все такие возвышенные ещё в стихах и философии… И вдруг один из отдыхающих на берегу граждан обращается ко мне: «Мужик! Вот ты знаешь, сколько хорошая электродрель, с перфоратором стоит?» И сам при этом нетрезв. А лицо счастливое. Ну, думаю, всё, позор. Не знаю, а признаться стесняюсь. Дамы же вокруг. Выручила «многолетний научный сотрудник» музея Анна Кожевникова, которая случайно недавно покупала подобный инструмент сыну и знала цену. Ну, примерно 400-600 грн, —  говорит. Да!  — восклицает в ответ счастливый нетрезвый гражданин. — А я сегодня у каких-то алкашей на рынке за сотку купил. Ты понимаешь – за сотку! Это же чудо!  А ещё там болгарка была и тоже за сотку, но уже денег не хватило… Не, ты понимаешь же, что мужик без домашнего инструмента – инвалид? Понимаю, — говорю….

 Другими словами, мы все на этой планете авторы своих очень разных жизней.  И смысл этих жизней, очевидно, тоже разный. И чудо в них разное. И когда мы  встречаемся (возвращаясь к творчеству) с чужим художественным текстом любого жанра, то понимаем мы его настолько, насколько становимся его авторами. Поэтому один и тот же текст, для разных людей имеет разный смысл. 

Вот, примерно, с этой мысли начал своё творческое общение Василий Чубур. И продолжил, сообщив, что сам он «постигатель» мира и постичь его пытается с помощью того инструмента, который ему доступен – поэтического образа. А я вспомнил в тот момент вычитанное у Альбера Камю, что когда человеческая мысль заходит в тупик, то ей на помощь приходит метафора. А другие присутствующие в это момент, уверен, вспомнили  что–то своё на этот счёт… 

Так и начался наш общий разговор, генеральной сюжетной линией которого были стихи и мысли Василия Чубура.  Он, конечно, мастер включения обратной связи со слушателями, выступление длилось долго, больше двух часов, а пролетело как  миг, и стихи его — стихи настоящего большого поэта. Недаром его учителем был Юрий Кузнецов, а предисловие к первой (очень талантливой, до сих пор у меня на главной книжной полке лежит) книге Чубура «Чумацкий снег» написала Юнна Мориц. Оба  безусловные «жители Парнаса» и классики русской поэзии.  

Дальше было много чего интересного. Но чем дальше  продолжалась встреча, тем чаще приходила мысль о том, что поэзия используется автором не совсем по назначению. Поясню. Вот когда поёт соловей – это же не важно, о чём он поёт? Главное — в звучании, в необъяснимой иррациональной составляющей его прекрасного голоса. А теперь представим, что соловей будет петь «Критику чистого разума» И. Канта. Или даже что-нибудь из В.Соловьёва (шутка). Что останется делать слушателю? Только старательно отделять рациональное от иррационального и, пытаясь отвлечься от содержания, слушать музыку текста.

 Василию Чубуру  Бог дал замечательный поэтический голос. Но вот лично мне,  большая доля условного Канта в его пении немного мешает. Впрочем, не сильно. Философствующий поэт Чубур мне напоминает человека с волшебной палочкой, который пользуется ею, как тростью. Он на неё опирается, вертит ей, отгоняет бродячих собак бытия и как–то не замечает, что вот он коснулся своей тростью засохшего куста – и куст расцвёл, тронул тростью лужу и из неё заулыбалось солнышко…

В этот момент я понял, что магия поэзии сработала, и я вместо, прямого написания репортажа о событии, начал описывать мир с помощью образов. Именно так, как об этом говорил замечательный поэт и интереснейший человек Василий Чубур.

Поэтому прервусь и в качестве эпилога, приведу две поразившие меня мысли (или образа?) из философско-поэтического  монолога Василия Чубура.

  …Язык – живое существо. А мы, люди, приходим из немоты и уходим в неё для того, чтобы  жил язык…

 …Поэт делает мир маленьким. Не потому что уменьшает мир, а потому что увеличивает человека, заменяя мимолётный  хаос быта  вечным космосом бытия.

Я бродил. По нетленному – тленный.

И подумал (уже на тропе):

Может чёрные дыры вселенной —

Это просто следы на траве?

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

]]> https://creativpodiya.com/posts/2129/feed 5