В 2014 году в Луцке вышло сразу две книги Павла Кричевского –  «Бабочкин рай/Птаху судились крила» — книга взаимных  переводов совестно с украинским  поэтом и переводчиком Анатолием Крыловцом и книга стихов «Новые мифологии». Обе книги были представлены на Львовском книжном форуме в 2014 году.

Хотя определение Эйнштейном Бога хорошо известно, не откажу себе в удовольствии еще раз его напомнить. Бессмысленно говорить о холоде – есть смысл говорить об отсутствии тепла; бессмысленно говорить о темноте – есть смысл говорить об отсутствии света.

Точно так же бессмысленно говорить о зле как доказательстве отсутствия Бога. Зло, холод и темнота – не абсолютные понятия, а лишь слова, придуманные людьми, стремящимися приблизиться к свету, теплу и Богу.

«Зло это просто отсутствие Бога. Оно похоже на темноту и холод — слово, созданное человеком , чтобы описать отсутствие Бога. Бог не создавал зла. Зло это не вера или любовь, которые существуют как свет и тепло. Зло это результат отсутствия в сердце человека Божественной любви. Это вроде холода, который наступает, когда нет тепла, или вроде темноты, которая наступает, когда нет света».

Митрополит Антоний Сурожский похожим образом определяет свободу:

«Бог дал человеку наивысшую ценность – свободу, а за ним оставил право выбора, как эту свободу использовать – жить свободным или превратиться в раба».

Другими словами, свобода, как и свет, тепло, Божественная любовь, — это абсолютное понятие и лишь от человека зависит, насколько она наполняет жизнь.

Представляется, что рассказывать о мероприятиях, связанных с культурой и книгой нельзя не имея в виду названные выше абсолютные человеческие ценности.

На Львовский книжный форум я попал по приглашению Луцкого издательства «Твердыня», в котором вышли две книги моих стихов и переводов. Украина меня встретила летним теплом и светом улыбок, а под крылом самолета о чем-то знакомом пело желтое море полей… Не меньше тепла и света было и на самом форуме: я был встречен руководителем издательства «Твердыня» Николаем Мартынюком и его сотрудниками. Далее все завертелось как в волшебном цветном калейдоскопе: презентации, встречи с друзьями, новые знакомства.

Круг света все расширялся – вот я на презентации поэтических сборников болгарских поэтесс Бойки Драгомирецкой и Анжелы Димчевой и чешско-американской поэтессы Брониславы Волковой, чьи стихи на украинский язык перевел замечательный поэт и переводчик Виктор Мельник. Презентация проходит на болгарском, чешском и украинском языках, но право  стать Lingua franca  обретает русский язык – им блестяще владеют все присутствующие.

А вот уже мы со своим другом и соавтором Анатолием Крыловцом отвечаем на вопросы читателей на презентации наших поэтических сборников.

Все дни наполнены знакомствами с поэтами и писателями. Дмитра Павличка, несмотря на его почтенный возраст, хватает на всех, для каждого находится особое пожелание и оригинальный автограф. Вырывается из привычного круга своей занятости лауреат Шевченковской премии Игорь Павлюк – для  того чтоб просто поделиться своими новостями и выслушать новости друзей… Читатели и писатели толпятся вокруг Вячеслава Васильченко – автора популярных детективных романов. А вот автор литературных дневников Петро Сорока успевает все — и торговать за лотком своими многочисленными книгами, и приглядеться к собеседнику, и наметить планы сотрудничества.

Наверное, быть внутри форума, вариться в его котле – не самая лучшая позиция для его, форума, всестороннего анализа. И, тем не менее, обойти все этажи и закоулки, пусть даже бегом, время находится. Поражает разнообразие детской литературы на украинском языке,  качественные иллюстрации к детским книгам, многочисленность поэтических изданий – от античности до современности.

Но увы, приходится отметить, что градус тепла был бы выше и воздух свободы чище, если бы я увидел книги российских изданий. Ведь не все, что издается сейчас в России – о террористах и сепаратистах. Но не увидел. Зато увидел лоток антисемитской литературы, да такой, что потемнело в глазах. На том от него и отошел. Почти наощупь.

Но это было минутное затмение. И если оно не забылось, то, наверное, только потому, что на его фоне еще сильнее чувствуется замечательный дух праздника, тепло взглядов и свет улыбок людей, этот праздник подготовивших и организовавших.

 Про автора текста «Павел Кричевский. Это моя свобода»

Первая ночь Робинзона на острове

На острове, который я вовсе не выбирал

Цветы такие, что за них и отдать жизнь

Не грех – было б кому, а, черт бы их подрал, —

Облака – скорее Бога вчерашние чертежи

С пометкой Проект Завтра, оставленные секретарю,

Произведенному в ангелы собственною больной

Мечтой. И, сидя на дереве, я уже не повторю

Имя того, кто назывался некогда мной.

Над головой, между тем, луну спелую как банан,

И под ногами – банан спелый как эротический сон

Воспринимаю как черта рваные письмена,

В коих читаю Хана и, думая, что влюблен

В ясность этой последней ночи, засыпаю и тут

Наконец вижу все как есть без прикрас

И повторов – свою усталую походку, бег минут

И наступающий на меня неотвратимо рассветный час.

*** 

Охотник 

Не привязан ни к лесу, ни к долу,

Не связан ни клятвой, ни долгом,

Он не выбирает дороги

 И не думает собственно ни о чем.

Его жертвы еще дышат свободой

И не пытаются спастись бегством,

Потому что нельзя спастись от стрелы,

Пущенной наугад.

Его жертвы – хищники, сами

Познали азарт охоты.

В лучах рассвета

Их летящие лапы и гривы —

Это золотые буквы,

Которыми жизнь

Пишет свои вечные строки

Всегда об одном и том же.

Метафорой больше,

Метафорой меньше.

Но смерть – это не волчья яма,

И это не шум загона,

И даже не глаза врага

Свободного и одинокого.

Смерть – одна на двоих  с врагом.

Это невозможность остановиться

В последнем прыжке

В прозрачную тишину.

***

Приручение 

Птица, птица с перебитым крылом,

 Ты молчишь,  покинув небо — свой дом.

 Я молчал бы тоже если б парил,

 Песни слушая  и песен и крыл.

 Птица, птица, притяженье земли –

 Это, чтобы ноги тело несли,

 Это чтобы тела грузного рот

 Слово к песне подобрал  бы. А вот…

 Вот бы, птица, нам бы вместе взлететь!

 Но сломав собой небесную клеть!

 То есть —   птица, чтобы сразу  туда,

 Где тела не оставляют следа.

 Там рождаются и слово и звук…

 Но кормлю тебя я, птица, из рук.

 И поешь ты мне в клетке о том

 Как уютен твой новый дом.

*** 

И снова апрель

Серен Кьеркегор был импотентом

И бросил свою возлюбленную Регину Ольсен.

Она смогла пережить этот момент, но

Так и не поняла почему он ее бросил.

Даже спустя полвека она считала,

Что он пожертвовал ее философии.

А он умер в 42, истекая любовью талой

К Регине. И создав для нее Утопию.

Я имею в виду то, что он написал о Вере.

Она верила в эту жертву. Она жила долго.

Хрупкость жизни целее всего в апреле.

И птицы поют еще не из чувства  долга.            

                    ***

Образы небытия

Как заметил поэт Баратынский, образ небытия

Возникает меж сном и явью (смотри «Последняя смерть»).

Я бы добавил, что у этих строк обветрены края

И грани временем, которое стремиться стереть

И поэта, и образ. Но пока стоишь на ветру, —

Знакомишься с будущим, тренируя зренье

(Смотри «Ангел Вечерний» — стихотворенье

Поэта Касьяненко на «Стихи точка ру»).

Когда же ветер сметет тебя и с челна

Увидишь другой берег прямо перед собой –

Не забудь спросить у Харона о чем  шепчет волна,

Он переведет и да пребудет это с тобой.

*** 

Когда?                        

  Когда через энное количество лет

  Наши души встретятся среди звезд

  Им, оставляющим газопылевой след,

  Наконец захочется поговорить всерьез.

 «Ну, спросит помаявшись одна душа

  Другую, и куда же теперь летим?»

  А другая, звезды собой, кроша,

  И красных карликов огибая нимб,

  Ответит: « Корешок, это ж не мы летим,

  Это ж нас летят те слова. которые мы

  Читали вместе  и подарили им

  Вечность в их борьбе против тьмы

  И безумия». Мы на крыльях их

  Гляди, и речь обретем и смычим «Звезда»,

  Когда она, вползая все-таки в стих

  Согреет нас с тобой, но уже навсегда.

  Это будет настоящий — неотраженный свет:

  Строчки плавятся под крыльями, мы мы-чиим…

  Поэтому, друг, давай на осени лет

  Почитаем о главном и вместе его смолчим…   

*** 

Предчувствие зимы

Такое  осень нашептала

Случайным ветром молодым,

И так прозрачен веток дым

И так над дымом небо тало,

Что ангелов нам не сдержать

Все поглощающую рать.

А  жизни так осталось мало,

Что неоткуда умирать.

*** 

Перед грозой

Перед грозою

                     Друг друга с азов

Мы постигали, и чтоб не остыло

Сердце – его ты в ладонях укрыла

Робко и бережно

                            Перед грозой. 

Перед грозою

                     Был грешен и зол

Ветер, сорвавший с небес позолоту,

Солнца осколок я спрятал  меж лодок

Бурей нетронутых

                                дальних озёр. 

Перед грозой

                      Воспылал горизонт

Сотнями свеч у тебя за плечами,

Сердце в ладонях упруго стучало,

 Мы воскресали

                          Перед грозой… 

Перед грозою

                      Был грустен узор

Глаз твоих.

                     Стали ресницы кистями –

В них отражались земными страстями

Страсти небесные

                                   Перед грозой.

Перед грозою

                        Грядущего зов

Слышен был в шелесте каждой травинки,

Ты для меня рисовала картинки

Молнией на небе

                            Перед грозой.                   

Перед грозой

                      Воспылал горизонт

Сотнями свеч у тебя за плечами,

Сердце в ладонях упруго стучало,

 Мы воскресали

                          Перед грозой…

***

Как все переплелось! 

Как все переплелось! Не бойтесь, что отныне

 Я слова Вас лишу, молчанье подарю,

 Прижмитесь жарким лбом к отчаянной картине

 Окна. Ведь там – весна, а ее люблю.

 Как все переплелось! Какой волшебной нитью

 Сковал кудесник-маг мильйон живых сердец?.

 И не могу, увы, ни одного забыть я,

 И в каждое вхожу, как в собственный дворец.

 Как все переплелось! И словно струны – нервы,

 Но каждый день несет печаль в сырых дождях,

 Но каждый день весной ведь тоже самый первый,

 И он смывает ложь, как сажу, второпях.

 Как все переплелось! Скорее на свободу!

 Условности к чертям, весна не для того!

 Сегодня выжму я для Вас живую воду

 По капле, как бальзам из сердца своего.

***

Бабочки

Бабочки живут очень недолго.

И вот представь –

Одной из них досталось тепло и солнце.

А ближе к вечеру

Солнечные зайчики проводили ее в небытие.

А другая жила в грозовой день.

И дорогу в смерть ей освещали зарницы  и молнии.

Третья  же родилась вечером

И умерла при первых бликах рассвета.

А теперь представь

Что есть бабочкин рай.

И в этом раю бабочки

Пытаются понять

Что же произошло.

И не могут решить  

Какого цвета жизнь –

Золотого, серого или черного.

И что такое смерть –

Солнечный зайчик,

Вечерняя зарница,

Или рассветный блик.

Но бабочкиного рая не существует.

Бабочки просто перемалывают

Своими крыльями свет и тень.

Пыльца жизни оседает  на их крыльях.

Ты смотришь на этот рисунок

И уже не боишься умереть.  

Ещё поэзия на АТС: Иван Зеленцов. Стихи

В последнее время приобрел популярность список литературы, рекомендованной к чтению И.А. Бродским и озаглавленный им «Список книг, которые должен прочесть каждый».
Исследователь творчества  Бродского Константин Плешаков считает, что то, что по настоящему отравляло жизнь Бродскому была «поголовная болезнь американской молодежи — беспробудное невежество. Однажды, как видно выведенный из себя особенно безнадежным классом, Бродский сел за машинку и наспех составил «Список книг, которые должен прочесть каждый». Он сохранился у Эдвины Круз.

«Бхагават-Гита»
«Махабхарата»
«Гильгамеш»
Ветхий Завет
Гомер. «Илиада», «Одиссея»
Геродот. «История»
Софокл. пьесы
Эсхил. пьесы
Еврипид. пьесы «Ипполит», «Вакханки», «Электра», «Финикиянки»
Фукидид. «История Пелопоннесской войны»
Платон. «Диалоги»
Аристотель. «Поэтика», «Физика», «Этика», «О душе»
Александрийская поэзия
Лукреций. «О природе вещей»
Плутарх. «Жизнеописания»
Вергилий. «Энеида», «Буколики», «Георгики»
Тацит. «Анналы»
Овидий. «Метаморфозы», «Героиды», «Наука любви»
Новый Завет
Светоний. «Жизнеописания двенадцати цезарей»
Марк Аврелий
Катулл
Гораций
Эпиктет
Аристофан
Элиан. «Пестрые истории», «О природе животных»
Аполлодор. «Аргонавтика»
Пселл. «Жизнеописание правителей Византии»
Гиббон: «История упадка и разрушения Римской империи»
Плотин. «Эннеады»
Евсевий. «Церковная история»
Боэций. «Об утешении философией»
Плиний Младший. «Письма»
Византийские стихотворные романы
Гераклит. «Фрагменты»
Августин. «Исповедь»
Фома Аквинский: «Summa Theologica»
Св. Франциск: «Цветочки»
Николло Макиавелли: «Государь»
Данте. «Божественная комедия»
Франко Саккетти: новеллы
Исландские саги
Шекспир: «Антоний и Клеопатра», «Гамлет», «Макбет», «Генрих V»
Рабле
Бэкон
Мартин Лютер
Кальвин
Монтень. «Опыты»
Сервантес. «Дон Кихот»
Декарт
«Песнь о Роланде»
«Беовульф»
Бенвенуто Челлини
Генри Адамс. «Воспитание Генри Адамса»
Гоббс. «Левиафан»
Паскаль. «Мысли»
Мильтон. «Потерянный рай»
Джон Донн (1, 2, 3)
Эндрю Марвелл, Джордж Херберт, Ричард Крошоу
Вольтер
Спиноза. «Трактаты»
Стендаль. «Пармская обитель», «Красное и черное», «Жизнь Анри Брюлара»
Свифт. «Путешествия Гулливера»
Лоренс Стерн: «Тристан Шэнди»
Шодерло де Лакло. «Опасные связи»
Монтескье: «Персидские письма»
Локк. «Второй трактат о правительстве»
Адам Смит. «Благосостояние наций»
Лейбниц
Юм                                                                                                                                                                                                                  Тексты федералистов (работы Джеймса Мэдисона, Александра Гамильтона и Джона Джея 1780-х годов в поддержку американской конституции).
Кант. «Критика чистого разума»
Кьеркегор. «Страх и трепет», «Или-или», «Философские фрагменты»,
Достоевский. «Записки из подполья», «Бесы»
Гете: «Фауст», «Итальянское путешествие»
Токвиль: «О демократии в Америке»
Де Кюстин. «Путешествие наших дней (Империя царя)»
Кафка. Дневники
Эрик Ауэрбах: «Мимезис»
Прескотт: «История завоевания Мексики»
Октавио Пас: «Лабиринты одиночества»
Карл Поппер: «Логика научного открытия», «Открытое общество и его враги»
Элиас Канетти. «Толпа и власть»

«Судя по автографу, список составлен вчерне и наспех, кое-где значительно поправлен Бродским. Понятно, что он неполон. Однако некоторые выпускники, его бывшие студенты, все еще работают по нему», — замечает Плешаков. ( Сайт Музей И. Бродского в Интернете).

Позволю себе ряд замечаний.
В целом понятно, что хотя список носит громкое название, под «каждым»,  прежде всего,  подразумевается средний американский студент гуманитарий – именно для него он (список) и предназначен. Этим могут быть объяснены как кажущаяся узость (практически полное отсутствие в нем,  например,  русских писателей), так и широта (например,  присутствие в нем отцов-федералистов) списка.
Кроме того, на первый взгляд,  может вызвать изумление с одной стороны тот факт, что огромная часть рекомендуемых авторов представляет античную литературу и философию, а с другой –  что отсутствуют такие значительные фигуры современной философии и литературы как Ницше, Шопенгауэр, Фолкнер, Джойс и др.
Попробуем, не претендуя ни на что (в частности — на статус данного комментария как некоего «исследования») кроме как на последовательность, разобраться в этих проблемах.

1. В списке есть неточности. Как представляется – намеренные и случайные.
Вот замеченные мною.
«Бхагават-Гита» и «Махабхарата» вынесены в отдельные позиции в списке, хотя первая является составной частью последней. Думается, это сделано специально, чтобы обратить внимание студентов на самоценность «Бхагават-Гиты».
Аполлодор. «Аргонавтика». Здесь явная ошибка. Апполлодор, точнее псевдо-Аполлодор, писавший под именем Аполлодора Афинского, но значительно позже него – автор «Мифологической библиотеки», в которой, правда,  есть глава об аргонавтах. Автор эпической поэмы «Аргонавтика» — (которая, скорей всего, имеется в виду) Аполлоний Родосский – один из блестящих представителей Александрийской поэзии, столь любимой И.Б., стоявший однако в эстетической оппозиции к законодателю тогдашней поэтической моды Каллимаху и вынужденный поэтому закончить свои дни на Родосе.
Элиан. «Пестрые истории», «О природе животных». В отличие от «Пестрых историй», «Рассказы о животных» Элиана издавались на русском языке только небольшими отрывками и никогда – полностью. Но это не неточность, а, скорее, особенности жанра. Ведь список был предназначен не для русских, а для американских студентов.
Кстати, если я не ошибаюсь, то же касается и «Лабиринтов одиночества» Октавио Паса. В бумажном виде, по крайней мере, мне удалось найти, только одно издание: О. Пас. «Освящение мига». Симпозиум. 2000, где имеется лишь отрывок из указанной книги. Если я что-то пропустил – пожалуйста поправьте.

2. Важно заметить, что существовало несколько вариантов данного списка. Судя по опросу Львом Лосевым студентов И.Б. («Иосиф Бродский. Труды и дни. Поэт на кафедре»),  список литературы всегда раздавался в первый день занятий. В варианте списка, который цитирует студент Лиам Маккарти мы можем найти авторов,  отсутствующих  в вышеприведенном варианте списка: Петрарка, Боккаччо, Шопенгауэр, Ортега-и-Гассет, Оруэлл, Хана Арендт, О. Мандельштам (проза), Кальвино, Музиль, рассказы Притчетта, «Марш Радецкого» Йозефа Рота. Отдельный список 44 поэтов 20 века открывается именами Цветаевой, Ахматовой, Мандельштама, Пастернака, Заболоцкого.
По сравнению с комментируемым списком, в этом варианте, однако, отсутствует Кант.

3.До 30% каждого варианта списка составляет греческая и латинская классика. Это вовсе не удивительно, если вспомнить отношение И.Б. к античности. Ограничимся одной цитатой: «Авторы, которых мы именуем древними, превосходят современных во всех отношениях — по крайней мере, с моей точки зрения. Превосходство это заключается уже хотя бы в одном том, что мироощущение, присущее нашей эпохе, — вся эта фрагментарность, раздробленность сознания, неуверенность в иерархиях земных и небесных, сознание некоей общей обреченности и порождаемая оным сознанием та или иная форма стоицизма — авторами этой так называемой древности чрезвычайно подробно выражено, или, лучше сказать, освещено. Литература современная в лучшем случае оказывается комментарием к литературе древней, заметками на полях Лукреция или Овидия…»

4. Кстати, если исходить из вкусовых пристрастий И.Б., о которых мы можем судить как по его интервью, так и непосредственно вчитываясь в стихи и эссе, то становится понятно, что такие разные философы как Гегель и Ницше и такие писатели как Толстой и Чехов не включены в эти рекомендательные списки, скорее всего, по принципиальным причинам. Повторяю, это доказывается сказанным и написанным И.Б. и только жанр комментария заставляет меня воздержаться от многочисленных цитат и ссылок.

5. Теперь подробнее о тех авторах, которые не попали в данный список более или менее случайно. Собственно их случайное (в связи с предназначением списка и в связи со спешкой его составления) непопадание в список мы и попытаемся доказать.
Прежде всего —  это философ Лев Шестов, который оказал большое влияние на И.Б.
Например вот: «Я много читал Шестова, я прочитал почти все, что он написал, потому что меня в первую очередь привлекал стиль его письма. Я, кажется, уже писал или говорил об этом в интервью, но повторюсь: меня в Шестове интересует в первую очередь писатель-стилист, который целиком вышел из Достоевского. Не помню, какими были мои приоритеты в то время, но сейчас у меня такое впечатление, что я читал Шестова, потому что мне было интересно… меня интересовало не то, о чем он говорит, а как он это пишет. Как бы это сказать? Мне кажется, что Шестов был первым, кто указал в России на стиль. И он был единственным, кто рассматривал Достоевского со стилистической точки зрения. Так мне кажется».

Далее – Шопенгауэр. В эссе «С любовью к неодушевленному» И.Б. призывает читателя прочитать его в первую очередь, чтобы «сэкономить время».
Проза 19-20 века. В Нобелевской речи И.Б. говорит о том, что у человека прочитавшего Диккенса, Флобера (и Достоевского) никогда не поднимется рука на другого человека. Среди прозаиков 20 века И.Б. особенно ценил шестерых: Платонова, Кафку, Музиля, Фолкнера, Пруста и Беккета. Джойса тоже. Но ставил его ниже.
Поэзия. Ограничимся цитатой из речи на открытии первой книжной ярмарки в Турине 18 мая 1988 года.
«Если ваш pодной язык английский, я мог бы pекомендовать вам Робеpта Фpоста, Томаса Хаpди, У. Б. Йейтса, Т. С. Элиота, У. Х. Одена, Маpианну Муp и Элизабет Бишоп. Если язык немецкий — Райнеpа Маpию Рильке, Геоpга Тpакля, Питеpа Хухеля и Готфpида Бенна. Если испанский — Антонио Мачадо, Федеpико Гаpсиа Лоpку, Луиса Сеpнуду, Рафаэля Альбеpти, Хуана Рамона Хименеса и Октавио Паса. Если язык польский — или если вы знаете польский (что было бы для вас большим преимуществом, потому что в высшей степени замечательная поэзия нашего столетия написана на этом языке) — я бы назвал вам Леопольда Стаффа, Чеслава Милоша, Збигнева Хеpбеpта и Виславу Шимбоpскую. Если фpанцузский, то, конечно, Гийом Аполлинеp, Жюль Сюпеpвьель, Пьеp Ревеpди, Блез Сандpаp, кое-что Поля Элюаpа, немного Аpагона, Виктоpа Сегалена и Анpи Мишо. Если гpеческий, то вам следует читать Константина Кавафиса, Геоpгия Сефеpиса, Яниса Рицоса. Если голландский, то это должен быть Маpтинус Hейхоф, особенно его потpясающее Аватеp. Если поpтугальский, то Феpнандо Песоа и, возможно, Каpлос Дpумонд де Андpаде. Если язык шведский, читайте Гуннаpа Экелёфа, Гаppи Маpтинсона, Томаса Тpанстpёмеpа. Если pусский, это должны быть, как минимум, Маpина Цветаева, Осип Мандельштам, Анна Ахматова, Боpис Пастеpнак, Владислав Ходасевич, Велимиp Хлебников, Hиколай Клюев. Если это итальянский, я не беpу на себя смелость пpедставить какое-либо имя этой аудитоpии, и если я упоминаю Квазимодо, Сабу, Унгаpетти и Монтале, то пpосто потому, что я давно хотел выpазить мою личную благодаpность и отдать дань этим четыpем великим поэтам, чьи стpоки pешительно повлияли на мою жизнь, и я pад сделать это, стоя на итальянской земле.»

В заключение еще две цитаты.
Первая – об отношении И.Б. к чтению.
«Приятельство могло кончиться из-за того, что кто-то предпочел Хемингуэя Фолкнеру;
для нас Центральным Комитетом была иерархия в литературном пантеоне.
Начиналось это как накопление знаний, но превратилось в самое важное занятие, ради которого можно пожертвовать всем. Книги стали первой и единственной реальностью, сама же реальность представлялась бардаком или абракадаброй. По сравнению с другими мы явно вели вымышленную или выморочную жизнь. Но, если подумать, существование, игнорирующее нормы, провозглашенные в литературе, второсортно и не стоит трудов».

Вторая – из Льва Лосева, друга и биографа И.Б.
«На что рассчитывал Бродский, давая своим студентам такие списки?.. Я полагаю, что Бродский имел в виду не столько реальный список чтения, сколько горизонты гуманитарного знания, некую карту той страны, которую он сам обжил и в которую он приглашал своих учеников». ( «Иосиф Бродский. Труды и дни. Поэт на кафедре»).

Павел Кричевский. Поэт.  Переводчик. Лектор, чья тематика (сфера интересов) простирается от возникновения и развития Вселенной до «пешеходных прогулок» по Древнему Риму. Почетный работник образования Российской Федерации. На протяжении многих лет преподавал в Академии постдипломного образования в Москве. Победитель национальных и международных конкурсов среди преподавателей английского языка, подготовивший более 70 обладателей международный сертификатов Кембриджского университета. Автор нескольких гуманитарных курсов.

 Родился в городе Ромны, Сумской области. Выпускник СГПИ (тогда)  им.А.С, Макаренко, учился  на журфаке КДУ. Сейчас живёт и работает в городе  Серпухове  Московской области

Рим . Республиканский форум. Август 2007.

 Павел Кричевский относится к тому, «золотому поколению» унесённых ветром перемен сумчан, которых  сейчас очень не хватает нашему городу. Подчёркиваю, не властям города, которым, как раз всего хватает, а самому городу, его ноосфере, культурному и интеллектуальному контексту. Поэт, философ, предприниматель, эрудит,  книгочей,  дом которого, по  подбору книг,богаче многих книжных магазинов, путешественник, блестящий преподаватель английского языка с сертификатом элитной мировой школы для преподавателей английского языка «STUDIO CAMBRIDGE», дочь учится в Сорбонне – тут тем для расспросов на увесистый том хватит. Поэтому будем  считать наш небольшой разговор, как бы расширенным вариантом визитной карточки.  

      — Место жительства определяет социальную реализацию человека, как ландшафт места рождения определяет характер?

Для меня довольно мутно понятие «социальная реализация». Но,  в общем, наверное, можно принять с оговорками. Я бы сказал, что место проживания добавляет свои неповторимые нюансы,  так сказать. В возрасте 31-33, вероятно,  «наступило время» для моей,  я бы сказал осторожней,  — профессиональной реализации. При том,  что я ее, во-первых, не очень звал, а во-вторых, не очень понимал, какая у меня профессия.

Но как только я вернулся  в педгосучреждения,  — оказался востребованным,  причем по-разному (что важно в контексте вопроса).  На Украине — как «эрудированный» преподаватель интегрированных гуманитарных курсов, с позевыванием от моих уроков английского, а в «Москальщине», которую я выбрал,  бросив жребий, откровенно иронизировали над моими гуманитарными  курсами (однако  там  у меня  появилась возможность их преподавать).   Как о преподавателе же английского  языка,  уже через  год-полтора, мои работодатели,  мне самому, шокированному таким поворотом событий, пересказывали легенды.

А почему так происходит? Почему Бродский ещё больше раскрылся в Штатах, а Белый,  к примеру, вернулся?  И Цветаева вернулась…

Видимо,  я плохо передал мысль. Я не больше раскрылся в Чехове, чем раскрылся бы в Сумах. Просто по-другому. И потом, в моем случае ведь речь идет о профессиональной реализации, а не о творческой. Творческий заряд во мне кипел в Сумах сильнее. Но я, как бы выбрал приземленность. Как бы. Потому что понимание каких-то для меня фундаментальных вещей в отношении  творчества  в том числе, пришло уже здесь. Я думаю, не потому что здесь, а потому что я вербализовал их и неспешно думал над ними.

А в отношении гениев каждая ситуация индивидуальна. В Набокове и в Бродском, которые очень любили Россию и уехали, по большому счету, не по своей воле, всесжигающее пламя творчества оказалось настолько сильным, что если не сожгло, то затмило «ландшафт». Решение Цветаевой и Белого вне контекста их семейных ситуаций, думаю, рассматривать нельзя. Куприн любил Россию и просто вернулся сюда умирать. Для Волошина, Ахматовой, Мандельштама вопрос об отъезде не стоял — для них Россия (очень разная) была всем. Гумилев при прощании сказал Ахматовой — ты научила меня любить Россию. Это для него оказалось, так сказать, сухим остатком их страсти. Они, комнатные растения, предпочли жить и умереть в страшной комнате, а не за ее пределами.   

Афины. Акрополь

— Следует ли понимать твои слова так, что поэт Родины не имеет? И то, что в нём  от «родной земли» — это часть не творческой его,  а социальной реализации?

Игорь, я не люблю обобщений. Правда. На мой взгляд, обобщения, как и благие намерения — это дорога в ад. Каждая ситуация индивидуальна. И  есть вещи, которые держат человека на свете и у каждого они разные даже если называются одинаково — семья, Родина. И внутри они многослойны,  темны и мучительны. А.Ф. Лосев в одном из исследований доказывает диалектическим методом, что Родина  — и есть семья. Бродский накануне женитьбы почти с мистическим ужасом вопрошал: «Как же я, женившись,  работать буду?», а потом предпочел умереть, а не разбудить жену и дочь. Одни из самых странных и страшных страниц, прочитанных мною — дневники и документы 18 – 20 годов, из которых следует, что Цветаева фактически отдала умирать в приют свою младшую дочь и не разрешила своей свояченице ее спасти. Значит ли это, что поэт не имеет и семьи?  Конечно, нет. Я думаю, что таких вопросов просто нет. Повторюсь – просто есть то, что держит человека на свете.

От чего тогда стартует художник? Что является той точкой опоры, стоя на которой, он переворачивает Землю?

Отчего человеку  хочется кушать? Оттого что хочется. Невозможность не творить. Вот и все. Как правило, на физиологическом уровне. Лев Шестов, например, заболел, когда его вместо философии заставляли заниматься коммерцией…

 — Я не о внутреннем мотиваторе, а о критерии. Творчество во многом стоит на метафоре. Этот путь легко ведёт в  болото дурновкусия.  И защитится от него, не завязнуть, можно только на что-то опираясь…

Главное, что происходит в творчестве — это сливание (от слова слиться) человека с языком, т. е. с самим собой, т.е. преодоление себя обыденного и построение «Строгого Рая» по Баратынскому. В этом смысле — место жительства для меня точно социальная реальность и большого значения не имеет. Я просто люблю Россию и Украину и все.

Главная из метафор, которые меня переносят в «Строгий Рай», на создание которого, перефразируя Баратынского, увы, Царь Небес не дал мне много сил — это метафора преодоления безысходности человеческого существования стихиями, которые больше, чем смерть. Самые сильные, разрывающие обыденность в клочки литературные произведения, как по мне, именно об этом. В прозе, например, – это «Мертвые» Дж. Джойса. А вот примеры из поэзии.

Шотландия. Окрестности Эдинбурга. Сентябрь 2009.

 «Я был в Риме. Был залит светом. Так,

как только может мечтать обломок!

На сетчатке моей — золотой пятак.

Хватит на всю длину потемок».

 Это конец Римских элегий Бродского. Или посмотри конец «Натюрморта» его же. Или,  «Через 100 лет»,  Томаса Харди, который в моем переводе тебе не понравился. Это, конечно, все очень трудно передать. Здесь играет роль и бездонность безысходности, и равновеликость преодолевающей ее стихии. Примеры такого подхода и в прозе, и в поэзии можно множить и множить Но все, что не об этом – от лукавого.

—          Что для тебя чудо? 

 Рождение строчки. Этого предсказать нельзя. А если шире — чудо есть всё, что не есть обыденная реальность. Музыка.например: Бах, Гайдн, многое из Моцарта, Перголези, Малер и др. — с ними тоже связаны лучшие часы моего существования и надежда на Строгий Рай.
  — Стихи – это крылья или вериги?

Как могут быть стихи без крыльев?  Ну и еще,  конечно,  много труда.

—          Ты книжный человек?  Что для тебя книга? 

 . Я — книжный человек. Книги для меня истинная реальность (т.е. взлом всё той же обыденности, т.е. чудо), в отличие от фальшивой общественно-политической реальности, которую обсуждать просто бессмысленно.

Ты путешествуешь много…  Зачем?  Что ищешь ты в стране далёкой?

Путешествия — некая попытка компенсировать скоротечность жизни и беззащитность любви. Попробую объяснить.

Уже неоднократно упомянутая мною обыденность противостоит человеку. Это людоед, чье любимое лакомство — тот трепет, дрожание воздуха между родными, любимыми людьми,

Иордания. Май 2009

которое собственно есть главное чудо. Но кадры и эпизоды путешествий,  как и стихи, как страницы прочитанных книг этот людоед  съесть не может.

Вот кадр — мы с Машей в Дельфах, в святилище Аполлона, смотрим в пропасть и думаем вслух о том, что́ есть время.

А вот мы заблудились в лесу на окраине Эдинбурга, вечереет, под ногами хлюпает, вокруг ни души — и вдруг мы оказываемся на берегу лесного озера, «лоха», смотрим в его темные воды, в которых отражаются плавающие лебеди, и понимаем, что приехали сюда для того чтобы это увидеть.

Или вот — мы с Надеждой встречаем рассветы в Коктебеле, в Моравии, в Венеции — такие разные рассветы. 

А вот ромашковое поле в чаще туровских лесов и мы слушаем, как оно поет… Ну и так далее. Каждый из этих эпизодов, когда его проживаешь снова и снова, кажется больше, чем может вместить память и жизнь. Этого у меня никто никогда не отнимет. И это тоже моя свобода и  сокровища моей души.

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

]]> https://creativpodiya.com/posts/1662/feed 9