Мы публикуем фрагменты выступления на семинаре, который провел в Москве Андрей Гнездилов, врач-психотерапевт, доктор медицинских наук, почетный доктор Эссекского университета (Великобритания), основатель первого в России хосписа, изобретатель новых методов арт-терапии и автор многочисленных книг.

 Смерть как часть жизни 

В быту, когда мы разговариваем с кем-то из знакомых, и он говорит: «Ты знаешь, вот такой-то умер», обычная реакция на это вопрос: как умер? Очень важно, как умирает человек. Смерть важна для самоощущения человека. Она имеет не только негативный характер.

Если философски смотреть на жизнь, мы знаем, что нет жизни без смерти, понятие жизни может быть оценено только с позиции смерти.

Мне как-то пришлось общаться с художниками и скульпторами, и я спросил их: «Вы изображаете различные стороны жизни человека, можете изобразить любовь, дружбу, красоту, а как бы вы изобразили смерть?» И никто не дал сразу внятного ответа.

Один скульптор, который увековечил блокаду Ленинграда, обещал подумать. И незадолго до смерти он мне ответил так: «Я бы изобразил смерть в образе Христа». Я спросил: «Христос распятый?» – «Нет, вознесение Христа».

Один немецкий скульптор изобразил летящего ангела, тень от крыльев которого и была смерть. Когда человек попадал в эту тень, он попадал во власть смерти. Другой скульптор изобразил смерть в образе двух мальчиков: один мальчик сидит на камне, положив голову на колени, он весь устремлен вниз.

В руках второго мальчика, свирель, голова его запрокинута, он весь устремлен вслед за мотивом. И объяснение этой скульптуры было таким: невозможно изобразить смерть без сопутствующей жизни, и жизни без смерти.

Смерть – естественный процесс. Многие писатели пытались изобразить жизнь бессмертной, но это было ужасное, страшное бессмертие. Что такое бесконечная жизнь – бесконечное повторение земного опыта, остановка развития или бесконечное старение? Трудно даже представить то мучительное состояние человека, который бессмертен.

Смерть – это награда, передышка, она ненормальна только тогда, когда наступает внезапно, когда человек еще на подъеме, полон сил. А пожилые люди хотят смерти. Некоторые старушки просят: «Вот, зажилась, пора бы и умереть». И образцы смерти, о которых мы читаем в литературе, когда смерть постигала крестьян, носили нормативный характер.

Когда деревенский житель чувствовал, что он уже не может работать, как прежде, что он становится обузой для семьи, он шел в баню, надевал чистую одежду, ложился под образа, прощался с соседями и родными и спокойно умирал. Его смерть наступала без тех выраженных страданий, возникающих, когда человек борется со смертью.

Крестьяне знали, что жизнь – это не цветок-одуванчик, который вырос, распустился и рассеялся под дуновением ветра. Жизнь имеет глубокий смысл.

Этот пример смерти крестьян, умирающих, дав себе разрешение на смерть – не особенность тех людей, подобные примеры мы можем встретить и сегодня. Как-то к нам поступил онкологический больной. Бывший военный, он держался молодцом и шутил: «Я прошел три войны, дергал смерть за усы, а теперь вот наступило ее время подергать меня».

Мы, конечно, его поддерживали, но вдруг однажды он не смог подняться с постели, и воспринял это совершенно однозначно: «Все, я умираю, я уже не могу встать». Мы говорили ему: «Не волнуйтесь, это метастаз, люди с метастазами в позвоночнике живут долго, мы будем ухаживать за вами, вы привыкнете». – «Нет, нет, это смерть, я знаю».

И, представьте себе, через несколько дней он умирает, не имея к этому никаких физиологических предпосылок. Он умирает потому, что он решил умереть. Значит, эта добрая воля к смерти или какая-то проекция смерти совершается в реальности.

Нужно предоставить жизни естественную кончину, ведь смерть запрограммирована еще в момент зачатия человека. Своеобразный опыт смерти приобретается человеком в родах, в момент рождения. Когда занимаешься этой проблемой, видно, как разумно построена жизнь. Как человек рождается, так он умирает, легко рождается – легко умирает, тяжело рождается – тяжело умирает.

И день смерти человека также не случаен, как и день рождения. Статисты первые поднимают эту проблему, открыв частое совпадение у людей даты смерти и даты рождения. Или, когда мы вспоминаем какие-то значимые годовщины смерти наших родных, вдруг оказывается, что бабушка умерла – родился внучок. Вот эта передача в поколения и неслучайность дня смерти и дня рождения – бросается в глаза.

Клиническая смерть или другая жизнь?

Ни один мудрец до сих пор не понял, что такое смерть, что происходит во время смерти. Оставлен практически без внимания такой этап как клиническая смерть. Человек впадает в коматозное состояние, у него останавливается дыхание, сердце, но неожиданно для себя и для других он возвращается к жизни и рассказывает удивительные истории.

Недавно умерла Наталья Петровна Бехтерева. В свое время мы часто спорили, я рассказывал случаи клинической смерти, которые были в моей практике, а она говорила, что это все ерунда, что просто в мозге происходят изменения и так далее. И однажды я привел ей пример, который она потом стала сама использовать и рассказывать.

Я работал 10 лет в Онкологическом институте в качестве психотерапевта, и как-то раз меня позвали к молодой женщине. Во время операции у нее остановилось сердце, его долго не могли завести, а когда она очнулась, меня попросили посмотреть, не изменилась ли ее психика из-за долгого кислородного голодания мозга.

Я пришел в реанимационную палату, она только-только приходила в себя. Я спросил: «Вы можете со мной поговорить?», – «Да, только я хотела бы извиниться перед вами, я причинила вам столько хлопот», – «Какие хлопоты?», – «Ну, как же. У меня же остановилось сердце, я пережила такой стресс, и я видела, что для врачей это было тоже большим стрессом».

Я удивился: «Как вы могли это видеть, если вы были в состоянии глубокого наркотического сна, а потом у вас остановилось сердце?», – «Доктор, я бы вам рассказала гораздо больше, если вы пообещаете не отправлять меня в психиатрическую больницу».

И она рассказала следующее: когда она погрузилась в наркотический сон, то вдруг почувствовала, что как будто мягкий удар в стопы заставил что-то внутри нее повернуться, как выворачивается винт. У нее было такое ощущение, что душа вывернулась наружу, и вышла в какое-то туманное пространство.

Приглядевшись, она увидела группу врачей, склонившихся над телом. Она подумала: какое знакомое лицо у этой женщины! И потом вдруг вспомнила, что это она сама. Вдруг раздался голос: «Немедленно прекращайте операцию, сердце остановилось, нужно заводить его».

Она подумала, что умерла и с ужасом вспомнила, что не попрощалась ни с матерью, ни с пятилетней дочерью. Тревога за них буквально толкнула ее в спину, она вылетела из операционной и в одно мгновение очутилась у себя в квартире.

Она увидела довольно мирную сцену – девочка играла в куклы, бабушка, ее мать, что-то шила. Раздался стук в дверь, и вошла соседка, Лидия Степановна. В руках у нее было маленькое платье в горошек. «Машенька, – сказала соседка, – ты все время пыталась быть похожей на маму, вот я сшила для тебя такое же платье, как у мамы».

Девочка с радостью бросилась к соседке, по дороге задела скатерть, упала старинная чашка, а чайная ложка попала под ковер. Шум, девочка плачет, бабушка восклицает: «Маша, как ты неловка», Лидия Степановна говорит, что посуда бьется к счастью – обычная ситуация.

И мама девочки, забыв о себе, подошла к дочке, погладила ее по головке и сказала: «Машенька, это не самое страшное горе в жизни». Машенька посмотрела на маму, но, не увидев ее, отвернулась. И вдруг, эта женщина поняла, что когда она прикасалась к головке девочки, она не почувствовала этого прикосновения. Тогда она бросилась к зеркалу, и в зеркале не увидела себя.

В ужасе она вспомнила, что должна быть в больнице, что у нее остановилось сердце. Она бросилась прочь из дома и очутилась в операционной. И тут же услышала голос: «Сердце завелось, делаем операцию, но скорее, потому что может быть повторная остановка сердца».

Выслушав эту женщину, я сказал: «А вы не хотите, чтобы я приехал к вам домой и сказал родным, что все в порядке, они могут повидаться с вами?» Она с радостью согласилась.

Я поехал по данному мне адресу, дверь открыла бабушка, я передал, как прошла операция, а затем спросил: «Скажите, а в пол-одиннадцатого не приходила ли к вам соседка Лидия Степановна?», – «Приходила, а вы что, с ней знакомы?», – «А не приносила ли она платье в горошек?», – «Вы что волшебник, доктор?»

Я продолжаю расспрашивать, и все до деталей сошлось, кроме одного – ложку не нашли. Тогда я говорю: «А вы смотрели под ковром?» Они поднимают ковер, и там лежит ложка.

Этот рассказ очень подействовал на Бехтереву. А затем она сама пережила подобный случай. В один день она потеряла и пасынка, и мужа, оба покончили жизнь самоубийством. Для нее это было жутким стрессом. И вот однажды, войдя в комнату, она увидела мужа, и он обратился к ней с какими-то словами.

Она, прекрасный психиатр, решила, что это галлюцинации, вернулась в другую комнату и попросила свою родственницу посмотреть, что в той комнате. Та подошла, заглянула и отшатнулась: «Да там же ваш муж!» Тогда она сделала то, о чем просил ее муж, убедившись, что подобные случаи не выдумка.

Она говорила мне: «Никто лучше меня не знает мозга (Бехтерева была директором Института мозга человека в Петербурге). И у меня ощущение, что я стою перед какой-то громадной стеной, за которой слышу голоса, и знаю, что там чудесный и огромный мир, но я не могу передать окружающим то, что я вижу и слышу. Потому что для того, чтобы это было научно обоснованно, каждый должен повторить мой опыт».

Как-то я сидел около умирающей больной. Я поставил музыкальную шкатулку, которая играла трогательную мелодию, затем спросил: «Выключить, вам мешает?», – «Нет, пусть играет». Вдруг у нее остановилось дыхание, родственники бросились: «Сделайте что-нибудь, она не дышит».

Я сгоряча сделал ей укол адреналина, и она снова пришла в себя, обернулась ко мне: «Андрей Владимирович, что это было?» – «Вы знаете, это была клиническая смерть». Она улыбнулась и говорит: «Нет, жизнь!»

Что это за состояние, в которое переходит мозг при клинической смерти? Ведь смерть есть смерть. Мы фиксируем смерть тогда, когда мы видим, что остановилось дыхание, остановилось сердце, мозг не работает, он не может воспринимать информацию и, тем более, посылать ее наружу.

Значит, мозг только передатчик, а есть нечто в человеке более глубокое, более сильное? И тут мы сталкиваемся с понятием души. Ведь это понятие почти вытеснено понятием психики. Психика – есть, а души нет.

Как бы вы хотели умереть? 

Мы спрашивали и здоровых, и больных: «Как бы вы хотели умереть?». И люди с определенными характерологическими качествами по-своему строили модель смерти.

Люди с шизоидным типом характера, типа Дон Кихот, довольно странно характеризовали свое желание: «Мы бы хотели умереть так, чтобы никто из окружающих не видел моего тела».

Эпилептоиды – считали немыслимым для себя спокойно лежать и ждать, когда придет смерть, они должны были иметь возможность каким-то образом участвовать в этом процессе.

Циклоиды – люди типа Санчо Панса, хотели бы умереть в окружении родных. Психастеники – люди тревожно-мнительные, беспокоились, как они будут выглядеть, когда умрут. Истероиды хотели умереть на восходе или на закате солнца, на берегу моря, в горах.

Я сравнивал эти желания, но мне запомнились слова одного монаха, который сказал так: «Мне безразлично, что будет меня окружать, какая будет обстановка вокруг меня. Мне важно, чтобы я умер во время молитвы, благодаря Бога за то, что Он послал мне жизнь, и я увидел силу и красоту Его творения».

Гераклит Эфесский говорил: «Человек в смертную ночь свет зажигает себе сам; и не мертв он, потушив очи, но жив; но соприкасается он с мертвым – дремля, бодрствуя – соприкасается с дремлющим», – фраза, над которой можно ломать голову чуть ли не всю жизнь.

Находясь в контакте с больным, я мог договориться с ним, чтобы, когда он умрет, он попытался дать мне знать, есть ли что-то за гробом или нет. И я получал такой ответ, не один раз.

Как-то я договорился так с одной женщиной, она умерла, и я скоро забыл о нашем договоре. И вот однажды, когда я был на даче, я вдруг проснулся от того, что в комнате зажегся свет. Я подумал, что забыл выключить свет, но тут увидел, что на койке напротив меня сидит та самая женщина. Я обрадовался, начал с ней разговаривать, и вдруг я вспомнил – она же умерла!

Я подумал, что мне все это снится, отвернулся и попытался заснуть, чтобы проснуться. Прошло какое-то время, я поднял голову. Свет снова горел, я с ужасом оглянулся – она по-прежнему сидит на койке и смотрит на меня. Я хочу что-то сказать, не могу – ужас. Я осознал, что передо мной мертвый человек. И вдруг она, печально улыбнувшись, сказала: «Но ведь это не сон».

Почему я привожу подобные примеры? Потому что неясность того, что нас ожидает, заставляет нас возвращаться к старому принципу: «Не навреди». То есть «не торопи смерть» – это мощнейший довод против эвтаназии. Насколько мы имеем право вмешиваться в состояние, которое переживает больной? Как мы можем ускорять его смерть, когда он, возможно, в этот момент переживает ярчайшую жизнь?

Качество жизни и разрешение на смерть 

Важно не количество дней, которое мы прожили, а качество. А что дает качество жизни? Качество жизни дает возможность быть без боли, возможность контролировать свое сознание, возможность быть в окружении родственников, семьи.

Почему так важно общение с родственниками? Потому что дети часто повторяют сюжет жизни своих родителей или родственников. Иногда в деталях, это удивительно. И это повторение жизни часто является и повторением смерти.

Очень важно благословение родных, родительское благословение умирающего детям, оно даже потом может спасти их, уберечь от чего-то. Опять-таки, возвращаясь к культурному наследию сказок.

Помните сюжет: умирает старик-отец, у него трое сыновей. Он просит: «После моей смерти три дня ходите на мою могилу». Старшие братья или не хотят идти, или боятся, только младший, дурак, ходит на могилу, и в конце третьего дня отец открывает ему какую-то тайну.

Когда человек уходит из жизни, он иногда думает: «Ну, пусть я умираю, пусть я заболел, но мои родные пусть будут здоровы, пусть болезнь оборвется на мне, я заплачу по счетам за всю семью». И вот, поставив цель, неважно рационально или аффективно, человек получает осмысленный уход из жизни.

Хоспис – это дом, в котором предлагается качественная жизнь. Не легкая смерть, а качественная жизнь. Это место, где человек может завершить свою жизнь осмысленно и глубоко, в сопровождении родственников.

Когда человек уходит, из него не просто выходит воздух, как из резинового шара, ему нужно сделать скачок, ему нужны силы для того, чтобы шагнуть в неизвестность. Человек должен разрешить себе этот шаг. И первое разрешение он получает от родственников, затем – от медицинского персонала, от волонтеров, от священника и от самого себя. И это разрешение на смерть от самого себя – самое сложное.

Вы знаете, что Христос перед страданиями и молитвой в Гефсиманском саду просил своих учеников: «Побудьте со мной, не спите». Три раза ученики обещали Ему бодрствовать, но засыпали, не оказав поддержку. Так вот хоспис в духовном смысле является таким местом, где человек может попросить: «Побудьте со мной».

И если такая величайшая личность – Воплощенный Бог – нуждался в помощи человека, если Он говорил: «Я уже не называю вас рабами. Я назвал вас друзьями», обращаясь к людям, то последовать этому примеру и насытить духовным содержанием последние дни больного – очень важно.

Подготовила текст; фото: Мария Строганова
Источник: econet.ru

Каких только глупых дел мы не творили с Саней, но ее глаза в таких случаях наполнялись не более чем огорчением. Гневом сверкали глаза папы, уж и не помню его имени. Папа намеревался направить Сашу по своим стезям силы и власти, но чадо училось так, что хуже некуда, и никаких способностей к повиновению не проявляло. Возможность получения для сына последующего за школой образования даже папа при своих могущественных связях не рассматривал.

Когда Александр захотел пойти на работу водителем в контору, где работал отец, то получил жесткий отказ от родителя со словами: «Не позорь меня! Меня всю жизнь возили. А теперь мой сын будет кого-то возить? Никогда!» Потыкавшись, помыкавшись, заблудший сын оказался в далекой Одессе, где устроился водителем грузовика.

Моя семья жила в двухэтажном доме без удобств. Увы, дом пошел на снос. Это я сейчас пишу «увы», а тогда мы все радовались − заживем, как люди − с ванной и белой керамической вазой с водяным бачком. Так и живем до сих пор − бачок есть, а родины нет. Тридцать лет прошло с того времени, как доски с перекрытий дома сволокли и битый кирпич толстенных стен на мусор вывезли, а я так и не могу зайти в тот свой двор. На машине мимо еду − голову ворочу. Сердце мое превращается в дивоче серденько − на части трескается и слезы из трещин сочатся. Где широкая лестница с перилами толщиной в бедро, на которых отполированы десятки моих штанов? Где кухня размером с выставочный зал? Где дровяная печка, которую мама, вытопив, застилала одеялом, сама усаживалась сверху с книгой в руках, подогнув под себя ноги? Где веранда застекленная, по которой на самокате из доски о двух подшипниках можно было ездить? Где комнаты, у которых от полу до потолка, как от земли до неба? Где соседи, у которых я в коридоре всю жизнь подворовывал малосольные огурцы из открытых банок? Да и вообще, где они? Живы ли? У нас между семьями всегда были отношения теплого взаимного участия. И в радости, и в горе. На три семьи − три радио и один телевизор. Да я от тоски стенаю, когда понимаю, что никогда больше не увижу машиновозку с резиновым шлангом, заезжающую на наш двор через деревянные багряные ворота, чтобы очистить замечательный раздельный трехместный толчок, в котором легко и просторно птицей сиделось. Яблони где? Антоновка и Белый налив?

Где, где? − в моей голове, пока она по жизни на моих раменах колыхается. Дальше − не знаю.

Нам дали две квартиры. Мы с мамой заехали в новую. Прабабушка с бабушкой решительно не захотели уезжать со двора и обменялись на убогую хрущевку на четвертом этаже с кривым потолком под крышей как раз над квартирой, где жила Софья Андреевна. Четвертый этаж! А им на двоих сто восемьдесят лет. Но это был единственный вариант, чтобы остаться во дворе. Соучастники по обмену были бесконечно рады подвалившей им удаче.

Все мои родные женщины − прабабушка Мария, бабушка Клавдия, мама Валентина пред последней чертой в этой жизни поупадали и поломали шейки своих бедренных костей.

За прабабушкой ухаживала бабушка. Обтирала ее, переворачивала, читала вслух Евангелие. Помню, как прабабушка когда-то заплакала от боли и слезно попросила бабушку: «Клавуся, поцелуй меня». Бабушка нагнулась к ней с поцелуем и та, как младенец, обвила ее руками.

Когда сама бабушка поломалась, то первые пять часов скорую помощь не вызывала, хотя телефон у нее был под рукой. Она в свои восемьдесят пять, будучи полной женщиной, ползла потихоньку с телефоном в руках через всю комнату к креслу, на котором лежал халат. Хотела укрыть свои ноги, ей было стыдно.

Мама упала на улице. По вызову прохожих, приехала скорая. Мама сказала врачу, что сломала шейку бедренной кости. Тот спросил ее, откуда она знает? Мама ответила, что знает.

Когда умирала прабабушка в свои сто два года, бабушка позвонила мне и попросила сразу придти. Говорит, что бабушка зовет: «Где Женечка?». Пришел я уже к мертвому телу. Бабушка спрашивает меня без всякого укора, с одним только сожалением, с какой-то неловкостию, будто она виновата: «Что же ты, Женечка, раньше не пришел?». Отвечаю: «Да занят я был». Что я мог еще ответить? А она мне говорит: «Не переживай, Женечка, бабушка, молясь, тихонько отошла». От моей работы до их квартиры было триста метров.

Когда бабушка умирала в свои восемьдесят шесть, звонит мама, бывшая в последние дни рядом с ней и говорит: «Бабушка спрашивает, где Женечка? Приди скорее сынок».− «Сейчас, − говорю, − дела закончу и сразу приду». Пришел опять уже к мертвому телу. От моей работы до их квартиры были те же триста метров. Мама меня утешает, чуть ли не радостно говорит: «Не волнуйся, бабушка хорошо и тихо отошла. Листочек с молитвой в руках держала. Спросила за тебя, спустя время глубоко вздохнула и откинула голову на диване».

Мама в свои шестьдесят семь умирала в больнице, просила, чтобы я не уезжал. Но у меня дела были. Уехал и сказал, что во вторник вернусь. Но дела не дали, пришлось переиграть на четверг. В среду позвонил Коля − отчим, он был все время рядом с ней и сказал, что мама умерла. Говорит, спокойно умерла, с утра все спрашивала: «Где Женечка?», потом молилась до обеда и тихо умерла.

И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему?

Где, Женечка, бабушки твои и мама?

Последний свой год бабушка Клава просидела преимущественно в одиночестве на диване. Я отделался шикарной иностранной инвалидной коляской, которой она так и не воспользовалась. Завещание оставила на вырванном из тетради листочке в клеточку. Пыталась подравнять листочек ножницами, но из-за слабого зрения получилось не идеально. В завещании ни одного слова о квартире и вещах. Начиналось оно: «Детки мои дорогие, вы должны любить друг друга». И дальше весь листочек примерно на эту тему.

Сломанной бабушке помогала доживать Софья Андреевна со своими уже неважными силами. Денег твердо не брала, хотя бабушка всегда пыталась дать ей свои пенсионные копейки. Мама жила в другом городе, а мне было не до бабушек − в мои тридцать пять лет сладкая жизнь так увлекательно шумела со всех сторон, что я не успевал деньги тратить. Сашин папа гордился бы мной, если бы я был его сыном. Начальствую, работы валом, все получается и большие люди зовут на свои юбилеи.

Иногда забегу в богатый яркий магазин, наберу ненужных дорогущих продуктов и затащу полные пакеты на четвертый этаж. Бабушка и Софья Андреевна искренне радуются, хвалят меня. А потом Софья Андреевна бредет помаленьку в обычный ближайший магазинчик за тем, что надо. Через неделю я снова появлюсь довольный собой, чтобы осчастливить их бесполезным товаром.

Прошло года три после смерти всех моих и звонит Оля − дочь Софьи Андреевны, старшая сестра Саши, говорит:

— Женя, мама вчера умерла. Софья Андреевна.

— Ой! Олечка, горюю вместе с вами. Упокой, Господи, ее душу. Крепитесь! Когда похороны?

— Через три дня. Мама не дома умерла, за ней надо ехать. И Саше надо успеть приехать. Ты придешь?

— Конечно! Конечно! А куда?

— На центральное кладбище. У нас там есть место.

Еле нашел их в дальнем краю кладбища. Помню бесконечную морось, холод, толстенные тополя закрывающие своей листвой и без того мрачное небо. Среди дня было темно, как в период поздних сумерек. Священник с двумя певчими уже уходили, работяги лопатами забрасывали мокрые большие груды желтоватой земли в яму. Не успел я по-человечески проститься с Софьей Андреевной. Опоздал.

Оля приветливо улыбнулась, подала пирожок с конфетками и сказала:

— Как хорошо, что ты пришел.

— Да жаль, опоздал малость. Работа задержала.

— Ну, ничего.

— Оля, а как мама умерла?

— Она к Саше поехала погостить на недельку, помочь по хозяйству, а на обратной дороге умерла.

— В поезде?

— Нет. Она вышла из поезда.

— Зачем? Где?

— Посреди дороги.

Оля назвала небольшой городок, где вышла Софья Андреевна. Но я не помню его названия. Не помню даже, какой поезд был: то ли Одесса − Киев, то ли Одесса − Харьков. Наш город Сумы между Киевом и Харьковом расположен. Спросил бы сейчас у Оли, но она уже давно съехала с той квартиры и неизвестно, где ее искать. Сашиного адреса тоже не знаю.

— А почему она вышла?

— Мы через старые папины связи попросили людей выяснить, что было. Они нашли и поезд, и вагон, и проводников. Те сказали, что она была в полном здравии, но почему-то после обеда решила выйти на станции райцентра. Объяснять проводникам причину не стала.

— На вокзале умерла?

— Нет. Как выяснилось, в церкви. Я забирала маму и разговаривала со священниками и прихожанами, которые там были. Мама пришла на вечерню, стояла, молилась со всеми, потом во время службы вышла к столику, ну, который посередине стоит.

— К аналою.

— Да. Повернулась к людям лицом, поклонилась, попросила прощения, упала и умерла при всех.

Морось перешла в дождь. Землекопы зашевелились быстрее, провожающие поспешили к кладбищенской церкви. Оля с Сашей остались.

— Промокнем, − говорю.

— Да, да, Женя, иди быстрее в храм.

— А вы?

— Мы − ничего. Не утонем. Дождемся, веночки поставим и к вам пойдем.

— Да не-е, тогда и я с вами постою.

На портрете Софья Андреевна со своей неизменной тихой улыбкой.

Дождь еще более усилился. Медленно молча идем к церкви. Лужи почти не обходим, смысла нет: одежда промокла полностью, ноги забиты грязью по икры.

В моей голове растерянность. Как так можно: выйти, найти церковь и умереть? Если бы не Оля рассказывала, так и не поверил бы. Не было в моей голове понимания этой истории. Только спустя годы услышал: «Честна пред Господем смерть преподобных Его» и осознал, что значит: «Христианския кончины живота нашего, безболезненны, непостыдны, мирны…просим».

Жил-жил да так и не заметил в самолюбии своем и не понял умом дменным своим, кто рядом со мной был.

В городе Себу на Филиппинах девушка увидела и сфотографировала бездомного мальчика, который старательно делал карандашом домашнее задание при свете от местного «Макдоналдса», сидя за табуреткой в качестве стола.

Позже выяснилось, что мальчика зовут Даниэль Кабрера и ему 9 лет. Его отец умер, и сейчас мальчик живет вместе со своим младшим братом и матерью Кристиной Эспиноза  в открытом продовольственном киоске без стен, поскольку их дом сгорел. Несмотря на это, Даниэль усердно учится и мечтает стать полицейским или врачом.

Когда весь мир увидел это фото, со всех уголков планеты им посыпались различные жести поддержки. И местные правоохранительные органы и социальные службы обратили внимание на эту маленькую семью. Первым  жестом помощи стал собор для Даниэля, его братишки и мамы продуктов питания.

Ранее мы писали: Фотопроект Габриэль Галимберти «Мир игрушек» — детские истории

«Я никогда не думала, что одно фото может так сильно изменить чью-то жизнь. Спасибо вам за то, что поделились им. Благодаря этому мы смогли помочь Даниэлю в реализации его мечты. Я надеюсь, что история этого мальчика на этом не закончится и она продолжит вдохновлять и мотивировать нас в достижении любых целей», — написала Джойс Гилос-Торрефранка у себя в Facebook.

По материалам: nur.kz

Допустим, я сейчас выучу японский язык и смогу читать Нацумэ Сосэки и Басё на языке оригинала. Изменится ли после этого жизнь моего тела? Нет,  конечно. Оно останется такими же. И будет продолжать есть, пить, спать и ветшать. А разум и душа, конечно, обогатятся. То есть учимся мы для них. А так как они никогда не стареют, в отличие от тела, то учится никогда не поздно. Считаем это тезис доказанным.

И в этой связи я пришёл к выводу, что хочу научиться, наконец, правильному восприятию искусства. Я всегда думал солидарно Марселю Прусту, утверждавшему (далее —  вольное изложение его мысли), что стихи не должны ничего рассказывать, а, напротив, должны быть стартом для дальнейшего творческого мышления.  От себя добавлю, что в идеале хорошо,  чтобы стихи и рассказывали что-то, и были поводом для игры  воображения. То же самое — музыка и живопись. Продукты творчества — это не попытки создания самодостаточных гармоний, а  инструменты для познания иррациональной стороны мира.

У человечества есть такой кладезь для рождения космической (не бытовой!) мысли как творчество,  а им практически никто правильно не пользуется!  Поэты вхолостую, сами себе, читают стихи, художники выставляются только для критиков и искусствоведов, музыканты в 90 % процентах случаев играют для публики, которая из зала ничего не выносит, кроме ощущения того, что я, мол, там был и приобщился к искусству. Но что дало это приобщение человеку? А творцу? А произведению искусства? Оно же тоже живое, а значит,  жаждет развития и обмена  умной энергией с другими живыми…

Если бы в космосе жизни не было, а 5-я симфония Бетховена была, — была бы она гениальным произведением? Думаю, что нет. Только людское восприятие делает нечто гениальным. Иногда  вопреки всякой логике. (Это я «Крик» Мунка вспомнил по ходу.)

Отдельный человек —  с одной стороны, космос, а с другой – ничего, ноль, потому что всё в природе проявляет свои лучшие и худшие качества только во взаимодействии. Адаму не зря нужна была Ева. Человеку нужны люди, чтобы стать человеком. А творчеству надо пройти  сквозь умы и души многих  людей, чтобы  воплотиться в нечто материальное. А как оно проходит это  воплощение? Вот собрались несколько слушателей на концерт гения, послушали и молча разошлись? А потом прочитали в прессе отчёт умного искусствоведа о том, как им было хорошо?  Что-то тут не так.

Общение с творчеством без активного его обсуждения – это как посидеть за праздничным столом и, не попробовав ни одного из блюд, уйти домой. Ну да, вроде был на празднике. А толку? Я  больше скажу.

Жизнь без постоянного обсуждения и осознания своих поступков – то же самое — посиделки со связанными руками и в маске за праздничным столом.

Жизнь – это великое творчество Божье, в сравнении с которым все творения человеческие — лишь жалкие отблески и неясные отзвуки. Её нужно обсуждать. Именно этим занимаются философия и хорошая проза.Так может быть правильно после окончания концерта, спектакля,  выставки или чтения стихов устраивать обсуждения с участием всех желающих зрителей? Тогда смутные ощущения,  навеянные искусством, каким-то образом могли бы  формулироваться в словах. А значит, стали бы  осмысленными и сделали присутствующих лучше на самом деле.

А нам всем надо всё время пытаться стать лучше! Жизнь – это бег вверх по эскалатору, движущемуся вниз. Я вот обратил внимание, что мои давние знакомые делятся на две группы; меньшая часть осталась точно такой же как в детстве, а большая часть – поглупела, постарела и поскучнела. И лишь один-два процента развились и стали интереснее.

И практически все из этих одного-двух процентов готовы долго разговаривать и выстраивать целые житейские философии из впечатления,  созданного одной картиной, стихотворением или музыкальным произведением…

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com