Сегодня ночью я видел сон, который унес меня в мир, где я всё тот же счастливый, беззаботный мальчишка. Вот и дом у озера, старые добрые родители сидят на лавочке, а я бегу встречать рассвет над родными просторами. Птицы пробуждаются и громко щебечут. Музыка разливается по голубому небосводу. Лучи оранжевого солнца пробираются сквозь листву, яркими дорожками освещая крошечный мир жучков и бабочек. Озеро спокойное, прозрачное, чистое, и березы свисают над ним, будто смотрятся в зеркало. Зелёная трава осыпана хрустальными росинками. Повсюду разбросаны затерявшиеся красные ягоды земляники. Я тянусь к сладкому плоду, но эфемерное видение плавно растворяется и исчезает, решительно возвращая меня к действительности, оставляя один на один с неминуемой старостью.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Однажды, когда я в этом совсем не сомневался, я обратил внимание на совпадение случайностей передо мной. Я пригляделся и прислушался. Вокруг стало прозрачно и тихо.  И я сделал открытие: я увидел — Откровение…

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Осень. Леночке пять лет. Она поступила в музыкальную школу. Сегодня у неё первое занятие на рояле. Её научат правильно ставить пальчики. Чтобы не опоздать, она радостно тащит маму за руку.

Весна. Прошло десять лет. У Лены выпускной экзамен по специальности. Этюд, фуга, прелюдия и пьеса. Она поднялась на сцену, села на стул, поставила ногу рядом с педалью. Сидеть было неудобно. Она подняла его выше, и отодвинула дальше от инструмента. Лена сдала экзамен на отлично.

Зима. Лена села за рояль первый раз за восемь лет. Она с утра до вечера занята на работе в магазине, но сегодня осталась дома. Умерла её мама. Лена достала запылившийся «Детский альбом» Чайковского, открыла пьесу «Мама» и начала играть. Пианино было расстроено, и западала педаль, но Лена продолжала музицировать. С этих пор, она садилась за рояль каждый день.

Лето. Елена Андреевна тридцать три года проработала учительницей в музыкальной школе. Благодарные ученики каждый год приносят ей цветы, теперь на могилу.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Объявление в газете обнадёживало: «Врач на час, выезд на дом. Без обеда и выходных. Все услуги, включая хирургические. Наши специалисты ждут вашего звонка!»

Глядя на экран монитора ненавидящим взглядом, Никита потянулся за телефоном. Белизну созданного утром документа нарушал только мигающий курсор. За окном тем временем зажглись фонари.

— На что жалуетесь? – доктор был седобород, очкаст и деловит. Халат, шапочка, красный крест на кожаном боку чемоданчика.

— Не пишется…

— Журналист?

— Писатель! – Никита приосанился.

Врач внимательно на него посмотрел:

— Выведение из запоя, как понимаю, не требуется?

— Нет, что вы, конечно не требуется! Я только кофе пью… Но много, как Бальзак. Не помогает.

— Пушкин лимонад жаловал…

Никита помотал головой:

— С него и начинал, без толку.

— Стоя писать пробовали? Кажется, Гоголь и Хемингуэй…

— И стоя, и лежа, и присев на корточки.

— Режим работы меняли?

— И по ночам писал, и днем, с перерывами. Сегодня с самого утра сижу… — голос Никиты дрогнул.

— Ну-ну, голубчик, всё будет хорошо! Может, ручкой по бумаге попробовать?

— И ручкой, и гусиным пером! На бумаге, на бересте, даже стилом на глиняных табличках! Набивал письменный стол гнилыми яблоками, как Шиллер! Наводил на столе идеальную чистоту и устраивал творческий беспорядок! Рубил дрова и косил сено, как Толстой! Не пишется!

— Тяжелый случай… — врач задумался.

— Помогите мне, доктор! — Никита обхватил голову руками.

— Есть одно средство… Если только вас не пугает возможный… побочный эффект, назову это так.

— Нет, не пугает! Я готов! – в глазах Никиты загорелись огоньки надежды.

— Даже не спросите, в чем он заключается?

— Мне всё равно! Лишь бы преодолеть этот ступор! Что за средство?

— Новейшая разработка — стимулятор творческих способностей, — врач извлек из недр чемоданчика блистерную упаковку, отделил одну таблетку.

Никита протянул руку.

— Мой долг – предупредить вас. Препарат может подействовать… своеобразно.

Никита нервно хохотнул:

— Буду писать до изнеможения? Пока не кончится действие пилюли?

Врач вежливо улыбнулся:

— Видите ли, препарат пробуждает истинное призвание. И порой это бывает для пациента весьма неожиданно.

— Я писатель! – Никита выпрямил спину. — Давайте сюда ваше лекарство! Сколько я вам должен за визит?

Выйдя от пациента, врач задержался на лестничной площадке. Постоял, прислушиваясь к торопливым шагам внутри квартиры. «Сбегал на кухню за водой, — подумал он. — Интересно, что будет на этот раз?». Через минуту из-за двери донеслось вдохновенное жужжание лобзика. Доктор улыбнулся и, помахивая чемоданчиком, начал спускаться по лестнице.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Жила-была в городе Ленинграде девочка Лена удивительной красоты. И никто не говорил ей об этом.

Папа не говорил, потому что он был капитаном дальнего плавания. По полгода ловил в океане рыбу. Дома бывал редко. После долгой разлуки все дети казались ему прекрасными.

Мама не говорила дочке о её красоте, потому, что боялась зазнайства дочери. Что та перестанет помогать по дому, а будет только смотреться в зеркало, просить новые наряды и менять причёски.

Учителя не говорили девочке о её красоте, опасаясь, что узнав об этом, она станет плохо учиться, будет прогуливать уроки, посещая танцевальные клубы и дискотеки.

Мальчики не говорили девочке о её красоте потому, что они никогда не видели ничего подобного. Сторонились девочку, не зная как подступиться, страшась быть отвергнутыми.

Подружки не говорили девочке о её красоте — волнуясь, что она соблазнит их мальчиков.

Случайные прохожие не говорили девочке о её красоте, потому что восхищались и втайне завидовали, вспоминая лица своих детей. Но глаз отвести не могли, и этим Леночку очень смущали. Она думала, что смотрят на неё потому, что она уродина не похожая на остальных – отчего росла замкнутой, стараясь уединиться.

А когда пришёл срок, Леночка вышла замуж. И муж тоже не говорил ей, что она очень красивая, поскольку не хотел, чтобы она ушла к другому. Появившиеся сыновья не говорили маме, что она очень красивая потому, что они с рождения видели её – это было для них привычно.

И только через много-много лет, когда Ленинград стал Санкт-Петербургом, а Елена – бабушкой, приезжавший к ней в гости внук, нежно обнимая за шею, целовал её лицо: щёки, нос, глаза, губы… И не мог оторваться, твердил:

— Ти самия самия касивая на свете!

Потому, что он ничего не боялся и виделся с ней не часто.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

-Что вы любите?-спросила так тихо, что вокруг почти никто не заметил , очень наивная Божья коровка.  -Горький мед!-отрезал я и спохватился, — Простите, это любят дети мои, а я люблю их! А мед- относительно. Я ведь живой человек и это моя пища, не каждодневная. Я не пропаду без нее. Но я не могу без нее!  А еще я люблю звезды! А вы?  — А я молоко! — съехидничала Божья коровка и улетела восвояси , напевая: » …а высоко-высоко  кто- то пролил молоко,  И получилась млечная дорога… »  — Странно… — Подумал я, как мы спелись.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Совсем непонятное явление для скептически- настроенных душ, чисто сказочная случайность!… Я замерзал…Но протянул руки в темноту, навстречу снегу…И одна очень холодная Снежинка  вдруг заискрилась на моей ладони своим горячим звонким, хрупким смехом!

— Это надо же!- И моя улыбка расползлась до ушей!  — Ну, почему же, всё — таки у тебя такие холодные руки?     Я остановился. Стало невыносимо — невыносимо…  Ну, что я мог ей ответить. Я открыл сердце:» Смотри, вот истина, всё остальное глупость! » Взглянула и покраснела, и сразу же отвернулась, вспомнила, что снежинка.Вот это глупость, так глупость!

А сердце кольнуло: » Вот  дура! Да, зачем же ей дано выбирать!»’Она, конечно, заметила и взлетела вверх довольная, «неуловимая», кокетничая своим природным правом. И вдруг… поцеловала меня. Какая же она оказалась горячая! Какая неистерпимо горячая! А сердцу холодно, и рукам…  Вот и подумалось: снег кругом, с головой бы в него, да поглубже! Вот и вся сказка… Cказка, а жаль…  P.S. Женское сердце — загадка. Самая неистерпимая загадка… И тает, между прочим, среди снега и льда!

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Один мой друг так и не завёл себе ни квартиры, ни машины, ни кота, ни даже профиля в какой-либо соцсети.

Если он захочет, он живет в старом фонде, в студии с панорамным эркером на Фонтанку и Невский, а может, это улица Героя Вагонова в окраинном новострое или верхний этаж ремонтируемой католической церкви. Своей машине он всегда предпочитает такси и всегда сидит за водителем, потому что в случае чего шофер будет спасать свою сторону. Кошки находят его сами. Не знаю, как ему это удается. Он ничего не пишет, потому что он всё это живет.

Сейчас мой друг снимает низенький домик в симеизской глуши, много и охотно ходит пешком, обменивает у соседей свои истории на фрукты, пишет кандидатскую и иногда — бумажные письма мне, никогда не указывая обратного адреса. Они неизменно доходят. Я отвечаю ему уже лично, потому что даже он не знает, в каком городе и у какого моря окажется утром следующего дня.

У его южного временного пристанища тусуются три рыжих кота и несут столько же счастья, сколько блох. Друг покупает для них всякие ветеринарные полезности, вычесывает, подкармливает и слушает. Когда он забывает или теряет наличку — а это с ним нередко — он умудряется найти на дороге именно такую купюру, сколько ему искренне необходимо в тот момент времени, покуда нет возможности встретиться с банкоматом.

Кажется, я знаю, кем я хочу стать, когда вырасту.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Сегодня, сидя в больничной палате и наблюдая старичков, плетущихся по коридору на ужин, я вдруг подумала о том, а как выглядел Рейган, когда он находился в лечебнице со своим альцгеймером?… Что говорили, глядя на него, санитары? «Надо же, и этот безмозглый, обмочившийся старик был нашим президентом!» А после этого я подумала: а что мы все знаем об этих стариках вокруг нас? Кем они были, чем отличились? И нужно ли кому-нибудь вообще это знание?

Вспомнился фильм Урсуляка «Сочинение ко дню победы». Там про трех ветеранов войны, которые когда-то были героями-летчиками, а ныне они – дряхлые старики, вынужденные постоять за себя в равнодушном перестроечном аду. В финале фильма – кадры с реальными ветеранами, их лица крупным планом. За каждым лицом – загадка. Своя история. После фильма это отчетливо понимаешь. Очень пронзительно. И я всегда плачу в этом месте.

Когда я училась в школе, к нам, как диковину в панцире из медалей и орденов, приводили ветеранов с рассказами о войне. Они еще были достаточно бодрыми, многие – не старше 50-ти лет. Почему-то всегда это были какие-то ужасно скучные и ужасно правильные речи. Хотелось скорее сбежать на переменку. И никогда не возникало желания подойти, расспросить, узнать – а как там, ПРАВДА, всё было? Тогда, в брежневское время, они все равно ничего не сказали бы, ни слова правды. Потом эта правда посыпалась из всех возможных щелей и быстро обесценилась. Только редкие фильмы о войне заставляли сжиматься сердце. Но не реальные люди, по крайней мере – в моей жизни.

Однажды, уже будучи в возрасте тех – бодрых ветеранов, я сидела у компьютера и наткнулась на сайт памяти о павших воинах. Из интереса набрала ФИО своего деда, пропавшего без вести в далеком 43 году. Неожиданно на меня вывалился скан настоящей военной справки, написанной командиром роты после боя о том, что мой дед числится без вести пропавшим. Скупые даты, место призыва, номер части, в каком бою пропал… Капли фиолетовых чернил на бурой от времени бумаге, следы химического карандаша. Все, что досталось мне от моего деда. Вместо воспоминаний. Вместо личных вещей. Я сидела, потрясенно глядя в монитор, не замечая, как мурашки ползут у меня по спине, как слезы промочили вырез моей футболки. Произошло какое-то замыкание: я впервые по-настоящему поняла, что у меня БЫЛ дед! Я случайно присоединилась к тому времени, к его жизни, к его смерти, к нему… Наверное, все было бы куда спокойнее, если бы я задалась целью найти подобный документ, если бы я ожидала увидеть нечто в этом роде. А тут – ррраз!… и вот финал целой жизни родного, хоть и не виденного мною никогда,

человека. А он бы мог качать меня, маленькую, на своей ноге, мастерить мне игрушки, мог бы рассказать мне всю-всю правду о войне. Но он пропал без вести…

Больничные старички, шаркая, все в трубках, в смешных, иногда откровенно жёниных, халатах возвращались из столовой. А я опять стала думать, что надо писать родословную. И надо спешить. Пусть хотя бы мои дети узнают о «всех этих стариках» из нашей родни…

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Мой идеал живёт в бирюзовой палатке. Ему за 30, он темноволос, кареглаз и не любит себя нетрезвым. В его имени всегда присутствует буква «и», не знаю, почему. И — символ союза, продолжения, не-крика: буквой «и» не кричат ни от радости, ни от боли, ни от страха. Тот, кто её придумал, определённо что-то знал. Он овладевает мной в этой самой палатке или на столе коллеги в компании, в светлое время суток; как он потом спит с кем-то ещё в этой палатке или работает в этом офисе — неизвестно, либо он слишком умело врёт про то, что со мной было волшебно. Я готовлю еду на двоих, выходя с ним гулять, но съедаю обе порции по дороге и громко сожалею об этом. Я нарочито приближаюсь к его лицу в ожидании поцелуя, и, чувствуя малейший намёк на взаимность, делаю каменное лицо и начинаю говорить о погоде или инновациях. Я ненавижу себя за это. Когда он звонит мне, меня не оказывается у телефона, потому что я думаю о нём и забрасываю телефон в угол, чтобы звонки не мешали мне создавать образ, который можно испортить не теми, не так, не там услышанными словами и новостями. Однажды он спросит меня: «Ты будешь моей женщиной»? Я молча сложу его бирюзовую палатку, заберу её к себе домой, сошью из неё платье и буду ходить в нём в церковь. И ставить мириады свеч за то, чтобы он не замёрз под звёздным небом.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Чтобы написать стихотворение, нужен ветер, который тянется с океана. Ветер вздымает волны и будит мысли.

Почему-то считается, что мысли являясь в голову, но никого не застав там, уходят. На самом же деле, пришедшая мысль остается надолго. Она превращается в иероглиф. Иероглиф становится головой, но этого мало.

Чтобы написать стихотворение, нужен свет. Свет позволяет иероглифу увидеть океан, откуда дует ветер и поразиться глубине океана. На свету иероглиф отбрасывает тень, которая становится его телом. Телом той головы, которой кажется, что в неё приходят мысли. Хотя, нужно признаться, что голова и мысль, едины.

Чтобы написать стихотворение, нужен лабиринт. Лабиринт человеческих тел и мыслей. По лабиринту можно бродить очень долго, но не бесконечно, потому что у него один вход, но тысячи выходов на свободу. Выход — это тоже иероглиф, но другого вида или пола. Всегда есть два иероглифа, которые идеально подходят друг к другу как ключ к замку или мужчина к женщине. В этом случае, сложенные вместе, они составляют имя — океан.

Задача путешествия по лабиринту состоит в том, чтобы найти свой иероглиф, только другого вида или пола и не спугнуть его, ибо иероглифы пугливы. Они как хамелеоны меняют свою окраску и форму, прикидываясь то шваброй, то стариком Козлодоевым.

По лабиринту странствует тот, кто поднял ветер над океаном, зажег свет на небе и сложил странные узоры из теней иероглифов. Своим присутствием в лабиринте он подтверждает непреложный закон, что тот, КТО снится во сне, никогда не может увидеть ТОГО, КОМУ он снится. Кто сомневается в этом законе, испытайте его сами. Попробуйте во сне увидеть того, кому вы снитесь и убедитесь, как напрасны ваши старания. Ведь даже, когда вы снитесь самому себе, и вам во сне плохо или страшно, вы никогда не увидите себя спящим и не скажете ему — Все, хватит, пора вставать, выйти на темный ночной балкон с сигаретой, или принять душ, чтобы смыть с себя остатки дурного сна.

Поэтому когда человек сходит в мир, построенный как лабиринт, он забывает все. Даже то, что все это ему снится и он не видит себя сходящим в лабиринт.

Чтобы написать стихотворение, нужно идти вперед. По извилистым ходам лабиринта, который часто напоминает дороги войны. Ибо иероглифы в лабиринте бывают не только пугливы, но и злобны. В лабиринте нужно найти иероглиф другого вида, или пола, который откроет вам ворота, выходящие на песчаный берег, омываемый океаном.

И лишь тогда можно с удивлением обнаружить, что именно этот иероглиф другого пола и есть то самое стихотворение, которое хотелось написать. Ибо он струится, словно река, текущая в океане. Река же, надопризнаться, есть часть океана, которая вместе с тем, есть сам океан, рождающий ветер, иероглифы и стихи.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Я встретился с ним в Иерусалиме.

— Кто ты?

— Меня зовут Хандала, и я хочу увидеть Средиземное море.

Передо мной был некрасивый десятилетний мальчик со взъерошенными волосами, босоногий, в заплатанной одежде.

— Откуда ты?

— Моя Родина похожа на треугольник. Одна его сторона находится на побережье Средиземного моря, другая тянется от него по суше до Красного моря, третья поднимается от залива Акабы через Мертвое море, реку Иордан, озеро Тиберия до Голанских высот.

— Ты давно там не был?

— С 48-го года.

— Но тебе только 10!

— Время замерло в тот день, и я не взрослею.

Я увидел его в Иерусалиме. Заложив руки за спину и сцепив пальцы в кулак, он смотрел на каменную стену с мотками колючей проволоки по верху. Разговаривал со мной, не меняя позы.

— Хорошо, Хандала, я отвезу тебя на море.

Пока я ехал в автобусе, крепко прижимал его к себе.

— Смотри, вот и море!

Моя подруга загорала на пляже. Увидев меня, она подбежала:

— Ой, милый, какой красивенький брелочек ты мне привез!

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Утром довольно поздним отстояла хозяюшка недлинную очередь в автолавку – вернулась домой с сумкой провизии. Поставила ворчливый чайник, разложила покупки по правильным местам: сахар в шкафчик, квас да десяток яиц в холодильник, хлеб в хлебницу, а вкусные булочки с маком сразу отнесла в сад, где стол у нас стоит в тенечке и две лавочки, – уж больно хорошо за этим столом есть-пить, разговоры разговаривать!

Заварила хозяюшка цейлонский чай, баночку с вареньем достала земляничным, и сели они с девочкой Настенькой полдничать. Чаек-то у них крепкий, сладкий, а булочки с маком – мягкие, нежные, разве что не горячие! И как только автолавка их такими свежими довезти умеет?

Напились чаю, кружки-ложки сполоснули и собрались по своим делам: девочка Настенька – с друзьями-подружками по окрестностям на великах гонять, а хозяюшка – в ближний лес, знакомый малинник проведать. На дверь замок повесили, а на столе перекус себе соорудили, чтоб ежели чего, так даже в дом не надо было заходить: на тарелочке вафли, что сама хозяюшка накануне пекла, да горсть печенюшек магазинных, круглых и твердых. Да пару булочек с маком в прозрачном пакете. И бутылку с прохладным квасом под стол спрятали. В общем, приготовили все и ушли.

Часа три бродила хозяюшка по лесу. И не впустую ведь. Возвратилась с полным бидончиком – ягодка к ягодке, малинка к малинке! Поставила бидончик на крыльцо, и прямиком к столу. Чутка проголодалась, знать. Смотрит: на тарелочке вафли лежат нетронутые, а печенюшек нет ни одной. Странно, думает, не припоминаю я что-то, чтобы девочка моя Настенька сухие печенюшки до такой степени любила. А после пригляделась – пакетик с булочками больно странно исхудал. И бок у него отчего-то весь истрепан, а внутри одни корки, нежного мякиша нету совсем.

Хотела уж было рассердиться, да передумала – поняла, что пакет-то не детские руки рвали! Это, видать, сорока-соседка прилетала, да всю вкуснотищу и подмела. И печенюшки к себе утащила – от жадности. А к вафлям подхода не нашла: большие они и прочные. Целиком не унести, кусок не оторвать. Или может, наелась просто.

Тут как раз и девочка Настенька с велопробега возвратилась. Аппетит себе накатала. Ну, конечно, посмеялись они с хозяюшкой над малой своей бедой, да и порешили, что пора опять чайку попить. С вафлями. Тоже исключительно вкусно! А маковые корки ежу отнесли. Он, как ближе к ночи притопал привычной дорожкой, так с ходу на них и набросился, ел и аж похрюкивал от счастья!

Да, удался денек, что ни говори! И впечатлений полно, и малины, и наелись все досыта. Сытнее всех, понятно, – сорока-воровка и ежик. А девочки-красавицы еще и фигурки свои точеные поберегли.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Вечером опять приходил к нам еж. Забавный такой зверек: вроде и в гости заходит, а наклонишься к нему поздороваться, тут же сворачивается клубком, разговаривать не хочет.

Столовую ему определили возле канавы, под забором. А то ведь он и есть культурно не умеет: накрошит, намусорит, спасибо не скажет и уйдет.

И вот пришел он вчера снова, нежданный, голодный, еды на своем месте не нашел и потопал ее искать. А мы как раз умыться вышли, ко сну приготовиться. Так он было за ведро забился, однако таиться и не думал: сидит и фырчит оттуда на нас, пугает.

Грозный ежик!

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Живут в нашем саду две жабы.

Одна – серая красавица – обитает где-то возле кострища. Любит нежиться на подернутых серой золой угольях – солнечные ванны принимает. А плеснешь с нею рядом водой, сразу прячется – видать, умываться не любит.

Вторая жабка, коричневая шкурка, поселилась в огороде, рядом с прудом. Но днем приходит к умывальнику и все скачет вокруг ведра, скачет, водички просит. Вот думаю: а что скажет она, если принесу ей нагретых солнцем угольков?

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Солнце давно село за коньки крыш деревянных изб. Непроглядная безлунная ночь беспрепятственно пролилась на деревенские улицы. В советские времена Антиповка была крупной деревней: шестьдесят дворов, фонари освещали главную улицу Правды. Теперь, после смены эпохи, молодежь, что потолковее, сбежала в город, беспутные спились, старики доживали свой век тихо и незаметно уходя в землю. Улицу Правды местные в шутку переименовали в Светлый путь с тех пор, как провода и фонари срезали и сдали на металлолом.

Вера тоже в свое время перебралась в город. Окончила институт, вышла замуж, работала на заводе. Старалась почаще приезжать в Антиповку к старенькой маме, наотрез отказывавшейся бросить свою ветхую избушку.

Вера пробиралась через бурьяны и колдобины Светлого пути, запыхавшись, таща тяжелые сумки с продуктами.

Еще издали она почуяла неладное.

Калитка была приоткрыта, в доме метался, визжа, поросенок.

Вера с ужасом, замирая от страха и беспокойства, на цыпочках вошла в темную комнату.

— Мамочка,- тихим шепотом, полным беспокойства позвала она. Ответа не было.

Вера пробралась на кухню, на ощупь нашла коробок спичек: крохотный огонек выхватил из темноты шкафы с вывернутым нутром.

Мужественно спустившись в жуткий зев открытого погреба, Вера увидела опрокинутые кадки с огурцами и квашеной капустой. В одной из кадок, притопленный пупырчатым хрустким толстым огурцом покоился обломок вставной челюсти.

— Господи! — не своим голосом заорала Вера и со слезами, оскальзываясь на капусте, сшибая еще не перевернутые кадки, метнулась к выходу.

Рыдая, икая, в горе и соплях, она сидела перед бывшим участковым, дедом Терентием.

— Во-во-во…

— Воры, — догадался сметливый дед.

— Д-д-даааа-ы-ыы, — зарыдала Вера и рот ее безформенно расползся по лицу.

— У-у-у…

— Убийство? — сам себе не веря, предположил он. Никогда еще в Антиповке не случалось убийств, люди жили мирно, дружно, ругались и то редко. Замерев, дед Терентий ждал ответа

— Мм-аммм-очкааа… — горестно закачалась на стуле Вера.

Дед Терентий взял фонарь, старый пистолет и повел заплаканную Веру на место происшествия. Осмотрев дом, покачал головой: масштабы разрушений огромны, трупа нет.

— Ой, чтой-то вы без света? — щелкнул выключатель.

На пороге в халате и тапочках стоял «труп». Терентий остолбенел. Вера схватилась за горло и вжалась в стену.

— Борька, шалун, — сетовала Михална, — упал в погреб, полезла его доставать, споткнулась да в соленьях выкупалась. Ушла к соседке отдохнуть. Не знала, Верочка, что ты сегодня из города приедешь. Потом вижу, свет в окошке мечется. Сперва, по глупости, подумала: воры. А какие у нас тут воры? — улыбнулась она. — Старух красть никому охоты нет.

Вера с облегчением выдохнула, из ослабевшей руки с глухим стуком выпал обломок челюсти.

— Эх, жаль, удобная была, — покачала головой старушка. — Так привыкла к ней. Теперь, вот, новую придется разнашивать, — взгрустнула она и перевела взгляд на свиненка.

Борька настороженно хрюкнул и от греха залез под кровать.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

— Расскажи, что тебе снится?

— Кошмары.

— Давно?

— Давно. Они сковывают меня в одних и тех же местах — где я жила, где я училась, где видела родных. Они покушаются на площадь моих воспоминаний, пытаясь отнять последние крохи хорошего, что осталось.

— Не нравится прошлое?

— Не нравится, что после него остаётся боль. Хотя по всем законам психологии, люди склонны выуживать светлые моменты из памяти, оправдывая ими собственное существование.

— Тебе приносят боль близкие?

— Нет, с ними снится нечто светлое. От такого лёгкого сна почти ничего не остаётся. Он щекочет сознание, вызывая недоумённую улыбку. Вот кошмары проникают дотошно.

— В кошмарах тебя пытаются убить?

— Это не самое страшное. С маньяками можно поговорить об их детстве и заставить забыть о странных желаниях. С животными и насекомыми сложнее — от них лишь убегать сквозь толщу кисельного сонного воздуха. А с огромными птицами нужен зрительный контакт и спокойствие — тогда можно проснуться в момент их нападения.

— Тогда что тебя пугает?

— Их покушение на моё сознание. Они извращают места, с которыми связана жизнь. Они ранят устами друзей так, что я наяву продолжаю верить в собственную никчёмность и их предательство. Каждый раз они желают оставить меня ни с чем, побуждая бороться.

— И ты?

— И я борюсь. Запоминаю детали и анализирую их, как проснусь. Ищу слабые стороны и неувязки. Становлюсь сильнее даже телесно.

— Побеждают всё-таки они.

— Почему?

— Посмотри в зеркало. На сизую тень под глазами. На полузакрытые веки. На шевелящиеся губы. Ты пытаешься что-то объяснить себе самой, разбитая, потерявшая желание жить в реальности, жаждущая побед не с кошмарами, не с приходящими извне монстрами, а со своими страхами. Ты проигрываешь. Ты говоришь за двоих, потому что шизофрению признают только на киноэкранах. Страхи всё больше завладевают тобой, ибо даже днём ты стараешься их обсудить. Ты закутываешься в кокон всемирного непонимания, не видя, что ты сама — его причина. Проснись. Они сами уйдут, не корми их собственными мыслями, энергией и внепостельной жизнью. Проснись. Проснись!

***

— Что тебе снилось сегодня?

— Занавес. Так долго ожидаемый чёрный занавес.

— И долго будет продолжаться спектакль со мной? Понимаю, психологу не пристало посещать других специалистов в ущерб собственной квалификации. Ты ведь решила свою проблему. Когда ты прекратишь вести этот раздвоенный монолог?

— Прямо сейчас.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

— Писать?

— Не писать!

— Не писать?

— Писать!

— Писать?

— Не писать!

— Не писать?

— Писать!

— Писать?

— Не писать!

— Не писать?

— Писать!

— Писать?

— Не писать!

— Не писать?

— Писать!

— Писать?

— Не писать!

— Не писать?

— Писать!

— Писать?

— Не писать!

— Не писать?

— Писать!

— Писать?

— Не писать!

— Не писать?

— Писать!

— Писать?

— Не писать!

— Не писать?

— Писать!

— Писать?

— Не писать!

— Не писать?

— Писать!

<…>

На этом автор вынужден оборвать сей драматический рассказ о внутреннем конфликте.

Невозможно продолжать повествование ввиду недостатка бумаги и чернил…

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Неповторимый случай национализма, произошедший на моих глазах летом 20** года в деревне ‘G’ Ленинградской области.

Бреду я в полном одиночестве по тихой заросшей дорожке.

Вдруг откуда-то раздаётся слабый голос:

«Э-э-э!.. Брат!..»

Оборачиваюсь – на обочине в траве лежит пьяница.

Может, плохо ему, помощь нужна?

Приближаюсь.

Нетрезвое тело зашевелилось, тянет ко мне руку.

По виду – из гастарбайтеров, кажется, таджик или узбек.

Может, надо помочь ему подняться?

Даю руку…

Гость с солнечного юга хватает мою ладонь, пожимает…

и сакраментально произносит:

«Брат! Меня зовут Зариф.

Брат! Бей жидов, спасай Россию!»

Отпускает руку, и, глядя на меня с радостной улыбкой, ложится в траву.

Немая сцена.

Занавес.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Он стоит на холме. Перед тем, что когда-то было парадным крыльцом, простирается широкая поляна. С других сторон его окружают разросшиеся деревья старого парка.

Царство борщевика и плюща, кажется, прикладывает все усилия, чтобы окончательно скрыть останки великана от человеческих глаз. Кровля давно рухнула в его опустошённые недра и в живописную пустоту заглядывает небо. Даже к небу ревнует зелёный мир: лёгкие самолётики берёзовых семян и парашютики одуванчиков, приземлившись на мягкую тёплую почву, угнездились на вершинах стен, пустили корни и изо всех сил стараются затянуть зияющие дыры живой тканью.

Только с ветром мудрёно спорить: то робкими поцелуями, то резкими порывами проникает он в душу безмолвных руин и пытается вызнать у них все древние тайны и предания. Молчит угрюмый замок и ветер, негодуя, срывает зелёные одежды с кирпичного остова, подставляя его разрушительным дождям и ненастьям. Плачут стены потоками растворённой глины и мелкого камня, отрываются, не в силах выдержать натиски суровых бурь, кирпичи, рушатся арки. Но молчаливо выдерживает все пытки древний великан, сдерживает старческие скрипы и стоны. Вся плоть сорвана с него. Один скелет защищает, не прекращающее медленно биться, сердце. Он ещё жив. Слабо дышит он. Тихими весенними и летними ночами слышны его горестные вздохи. Но по-прежнему он прекрасен: своей стариковской мудростью, теплом и добротой.

Печные трубы, словно вены, хранят в себе остатки былого тепла и горение огня. Они несут его, гонимые биением каменного сердца, и охотно делятся им со всяким, кто прижмётся к ним. Ржавые балки, словно сухожилия, соединяют и сдерживают старые кости замка. Арки, как глазницы, вбирают в себя лазурную синеву ясного неба.

О чём думает этот одинокий великан длинными, зимними ночами? Вспоминает ли былые годы, когда в это время он бывал освещён яркими огнями изнутри и снаружи, а в тёплых и светлых залах играла радостная музыка и кружились в вальсе весёлые пары. Или о тех тёплых осенних днях, когда старый князь задумчиво, словно прощаясь, бродил вокруг него, гулял по старой, прямой как стрела, аллее и изредка смахивал скупую слезу. Вскоре замок надолго умолк. Во время войны сотрясался он от прямых попаданий снарядов, и звучала в гулких сводах нерусская речь. А после плакали, словно вешним дождём, проходившие мимо избитого и смертельно раненого остова вдовы.

Кажется, что старый замок вместил в себя виденную за всю свою жизнь печаль и слёзы. И теперь хранит их в себе, никому не выдавая своей последней тайны. Шепчутся внутри его с шаловливым ветром молодые клёны, и радуется старик, что есть ещё в нём и вокруг него какая-то жизнь. Его собственный зелёный мир.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»