Ну и мы соответственно готовились, родители нам «доставали» фуражки и пилотки настоящие военные, мамки погоны мастерили и к рубашкам их пришивали, а расчувствовавшиеся папы про свои армейские подвиги вспоминали…Я перед зеркалом всё это репетировал, прохаживался так красиво с игрушечным автоматом наперевес.

И вот прозвучала команда «В атаку!» —  и мы побежали вперёд. Нашему отряду предстояло захватить окопы противника, потом проникнуть в его тылы, дальше –  в штаб, к центру связи… Многое чего геройского предстояло. Но с меня сорвали погон при первом же контакте с противником. Какой-то чужой кругломордый рыжий веснушчатый неприятный мальчик. И всё закончилось. Для меня. А игра  продолжалась. И наши, кажется, даже победили. Не помню точно, как и не помню – наградили ли меня посмертно…

С тех пор, когда я думаю, читаю или смотрю кино о войне, я почему-то уверен, что меня бы убили при первой атаке, в которую я бы отважно поднялся.

В кино американском, с погонями на автомобилях, часто встречается сцена, когда позитивный персонаж, лихо уходя от преследования, сбивает пару-тройку случайных прохожих. А то и десяток- другой. Ну, это же и не важно! Тут же великие цели преследуются. Герой этот, как правило, мир спасает. А я почему-то всегда представляю себя именно на месте сбитого пешехода…

А ещё меня много лет преследует мысль о том, что в моей стране никогда не было долгого периода тихой жизни. До отмены крепостного права это вообще была страна рабов. Согласно переписи населения 1857—1859 годов, в крепостной зависимости находилось 23,1 миллиона человек (обоих полов) из 62,5 миллионов человек, населявших Российскую империю. Это всего лишь 37% с одной стороны. Но, в свете вышесказанного, с моим счастьем я бы ни за что не родился в дворянской семье, где жить, конечно, было хорошо.  Напротив, я уверен, что непременно попал бы в число крепостных.

А с 1861 года, можно сказать, в странах, флаги которых развевались над моим городом, практически не было времён, когда одно поколение проживало свою жизнь в тишине, мире и покое. Революция, коллективизация, голодомор, войны, репрессии…   Потом вроде всё наладилось («было время – и цены снижали»), и опять крушение…А сейчас вообще единственным стабильным моментом мира есть его абсолютная нестабильность. Только нынче разбушевались иные стихии – информационные, которые рушат государства, ломают судьбы, кого-то возносят на вершины, а кого-то – наоборот.

Отсюда я делаю единственно возможный логический вывод. Если так, как сейчас было предыдущие сто пятьдесят лет, а до этого — ещё хуже, значит, в лучшем случае, так и будет в будущем.

Как я понимаю, это в большой степени – ещё и карма отдельно взятой территории. У американцев после окончания великой депрессии наступил покой и медленный подъем в гору. У европейцев с японцами – тоже. И только у нас – горки. И, судя по боевому настроению даже завсегдатаев и гостей нашего сайта, скоро опять что-то подорвётся и начнётся новый этап.

А если я не герой? Если я знаю точно, что когда другие герои объявят о смене вектора правды и начнут за неё войну – меня опять убьют в числе первых?

Идеально было бы, если б в настоящее время герои, наконец, перестали переделывать мир и направили свои усилия туда, где они действительно необходимы человечеству: открывать новые земли (можно даже в космосе), спасать людей от пожаров, наводнений и прочих стихийных бедствий.  Пусть там геройствуют и дадут нам, негероям, пожить своей жизнью, а не жизнью очередной  социальной идеи. Только это вряд ли….

Собственно, весь этот текст является  реакцией  (иллюстрированной реальной человеческой  судьбой) на одну  безусловно замечательную дату. 55 лет назад, 23 октября 1958 года, Борису Пастернаку была присуждена Нобелевская премия с формулировкой:

«За значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа».

Роман, действительно, во многом перекликается с одним из величайших литературных произведений XIX века – эпопеей Льва Толстого «Война и мир». Юрий Живаго – тот же Пьер Безухов. А вот судьбы гениальных авторов различны принципиально. Великий роман Толстого прославил Льва Николаевича и открыл дорогу к мировой популярности его следующих произведений, в частности, «Анны Карениной». А Пастернака его роман убил. Точнее, не роман, а мировая слава «Доктора Живаго».

Пастернак был негероем. Во всём: в поэзии, в прозе, в жизни, в любви… Может, поэтому ему удивительно точно удалось передать одновременно бессилие и величие негеройского человека перед лицом, так называемых, исторических процессов.

Что может в это время перемен (вечных перемен!) сделать человек, даже умный и сильный духом? Живаго мог только жить и любить сегодня – здесь и сейчас – так, будто «вчера» и «завтра» нет. Он пытался до конца оставаться человеком в самых страшных предлагаемых обстоятельствах. А вокруг бушевали герои…

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

Она как человек: за достаточно простым внешним видом содержит практически бесконечную вселенную смыслов. Речь идёт, разумеется, о хорошей книге. Такая книга пишется не один день – за это время автор успевает продумать тысячи разных мыслей, и все они так или иначе оставляют след под обложкой.

А потом эти смыслы распускаются, каждый в свой черед. И переплетаясь, рождают нечто новое,  непредсказуемое для автора. Порой они могут вознести его на вершину славы и популярности. Как,   к примеру, далеко не самый лучший роман Набокова «Лолита».

А иногда книга убивает создателя. Причём есть такие писатели, как, скажем, Олесь Бердник, которые вели активную борьбу против существующего режима и самой своей жизнью провоцировали ответные шаги от власти.

А есть авторы, максимально отделявшие себя от политики, внешне лояльные, но ими написанные книги оказались сильнее их. Одна из таких историй широко известна. Она случилась после того как Борису Пастернаку присвоили Нобелевскую премию за «Доктора Живаго». А через некоторое время, после всесоюзного «осуждения», когда от Пастернака на дорожках в Переделкине стали отворачиваться даже старые знакомые, он заболел и уже не смог подняться. Таким образом, книга фактически убила писателя.

Очень похожая история случилась с украинским поэтом Миколою Данько. Будем писать его имя в украинской транскрипции, чтобы подчеркнуть, что Данько был именно украинским поэтом и, кроме того, Николаем его называл в своем одиозном докладе первый секретарь сумского обкома КПУ Вольтовский, давший фактический «фас» последующим событиям.

А события оказались трагическими  для поэта. Эта история случилась совсем недавно, в 1967 году, многие свидетели её живы, существует немало воспоминаний, поэтому нет смысла пересказывать все детали. Их легко найти в интернете. Опишем только последовательность событий. 

К 1967 году Миколе Данько исполнился сорок один год – непростой возраст для любого человека, однако внешне в социальном плане у него всё складывалось благополучно. Фронтовик, уважаемый человек, за плечами уже один сборник стихов, в настоящем – работа завотделом в сумской областной газете «Ленинская правда».

Многие подписывались на эту газету, потому что только при условии подписки на ЛП можно было выписывать «Литературку» или журнал «Юность». Читать весь этот идеологический винегрет было, конечно, невозможно. Зато каждый номер ЛП  внимательно изучали в партийных органах. И уж если там писали о какой-то проблеме, то проблема решалась мгновенно.

Из сказанного вытекает, что работавший не на последней должности в престижном месте Микола Данько был достаточно адаптированным к советской системе и даже влиятельным человеком. И книжки тогда государство не каждому публиковало. А Данько к моменту начала трагического поворота свой судьбы был автором уже двух поэтических книг: «Зоряне вікно» и «Червоне соло» — совсем небольшая книга на 90 страниц, формата А 6 в мягком переплёте…

Именно после выхода «Червоного соло» всё и началось. Вскоре последовало вышеупомянутое выступление первого секретаря  обкома КПУ Бориса Вольтовского, который в пух и прах разбил «Червоне соло» с идеологической стороны, проявив при этом, надо сказать, недюжинную фантазию, потому что увидеть во вполне идеологически нейтральном сборнике стихотворений антисоветчину и национализм мог только человек с сильно развитым в сторону извращения воображением.

Но слово было сказано – и пошли дела. Вскоре практически весь тираж был изъят и уничтожен. Автору удалось выкупить и раздарить друзьям лишь малую его часть. А далее началась беспрецедентная травля самого поэта, которая продолжалась почти 20 лет и закончилась только в годы перестройки, когда Микола  Данько, в общем-то, был уже сломлен и морально, и физически.

Правда, в 1991 году вышла третья книга поэта –  «Й сонця прихилив би», но это уже в большинстве своём были, скорее, не стихи, а рефлексии гонимого властью человека.

Вышеизложенное приводит к трём выводам.

Вывод первый, политический. Мы, в наших нынешних вечных скандалах  вокруг материального, забываем, что имеем бесценную возможность жить во времена свободы слова. Относительной, конечно. И сейчас есть много запретных тем. Но всё же….

Вывод второй, философский. Хорошая книга обладает некой магией, которая находится за строчками. Под словом «книга» надо понимать всё – дизайн, тексты, то есть  книга – это такая организация пространства, которая получает способность влиять на окружающий мир. И поэтому надо быть осторожными при выпуске книги. Это как приручать дикого зверя.

Вывод третий, человеческий. Сумчане имеют долг перед поэтом и гражданином Миколой Данько. Он же не неудачник. Его судьба стала одной из искр, от которой разгорелось пламя нынешнего времени относительной свободы.

Травили Данька не московские коммунистические начальники и не кагэбисты с Лубянки. И даже не киевские, а сумские. Многие из них до сих пор ходят по улицам нашего города.  Поэтому сумчане обязаны вернуть долг поэту. А это можно только одним способом. Настоящему поэту нужно, чтобы его книжка пришла к людям. Следовательно, необходимо эту книгу – «Червоне соло» — переиздать.

Увы, все наши обращения относительно переиздания к господам, пришедшим на смену товарищу Вольтовскому успеха не имели. Зато именем Миколи Данька была названа, точнее переименована, одна из улиц в Заречном районе. Хотя он жил в Ковпаковском. И даже на мемориальную доску власти потратились.

Но это же был поэт! Причём надо понимать, что в Советском Союзе графоманов не издавали. То есть это был настоящий хороший поэт. Что само по себе огромная редкость. Его творческое наследие — литературное достояние державы. Кроме того, любой истинный поэт скажет, что главное — его стихи. Они его памятник, память и продолжение земной судьбы.

К сожалению, нынешняя властная бюрократия, издавая тонны чего-то, сразу становящегося макулатурой, так и не удосужилась изыскать возможности переиздать книгу поэта Миколи Данька. Чтобы вы представляли — речь идёт о сумме в 30-35  тысяч грн максимум.

Ещё по теме: Юрій Царик про поезію Миколи Данька