Отец будущего художника, Кристофоро Ваннуччи был членом городского совета. Его жена, Лючия ди Нунцио Бетти, занималась воспитанием детей: в семье росли шесть дочерей и двое сыновей. Семья Ваннуччи жила очень бедно, и будущий художник с детства изведал самую жестокую нужду. 

Необходимо заметить, что факты биографии Перуджино, изложенные Вазари в его эпохальной работе „Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» (1550), мягко говоря, слегка грешат против истины. Современник многих великих мастеров, признанный авторитет в области истории искусства, специалист, чьи суждения долгое время считались объективными, оценки — справедливыми, а сведения — безусловно правдивыми, на этот раз изменил себе.

Вазари с упоением описывает страшную нужду, в которой прошло детство Перуджино, н делает вывод, что именно бедность сформировала его характер и наложила отпечаток на всю его дальнейшую жизнь:

„Пьетро был человеком весьма мало религиозным, и его никогда нельзя было уверить в бессмертии души. Словами, прекрасно выражавшими его гранитный дух, он упорно отвергал всякий путь добра; возлагал все надежды только на земные блага и за деньги сделал бы все что угодно».

Тяга к накопительству и, как следствие, скупость и прижимистость Перуджино, но мнению Вазари, переходили все границы разумного. В качестве доказательства историк искусства приводит, с его точки зрения, просто убийственный аргумент: когда Пьетро около 1470 года прибыл во Флоренцию „без гроша в кармане», он на протяжении многих месяцев, „не имея даже постели, спал в убогом сундуке», и даже потом, получая немаленькие гонорары, он так и не купил себе кровать, устраиваясь на ночь все в том же сундуке

Почему же Вазари — к слову, большой любитель роскоши и самозабвенный транжира — воссоздал такой, прямо скажем, нелицеприятный образ бедного, скупого и амбициозного художника Перуджино? Скорее всего, он не мог простить Пьетро его провинциального происхождения, совершенно искренне считая, что великий художник просто обязан быть флорентийцем!

В 1500 году Перуджино закончил самое известное и масштабное свое произведение, росписи Колледжо дель Камбио, о чем свидетельствует соответствующий документ, где говорится, в частности:

«Пьетро Перуджино, который всех превзошел в живописи, нарисовал это своей собственной рукой».

Эти росписи стали своего рода «лебединой песней» мастера. Слава его постепенно затухала. У флорентийцев появился новый кумир — Микеланджело (с которым Перуджино был в ссоре с того времени, как участвовал в комиссии, долженствовавшей решить, где установить его «Давида»). Римская курия была без памяти от начавшего входить в силу ученика Перуджино — Рафаэля. Теперь уже не Рафаэля называли «учеником Перуджино», а Перуджино — «учителем Рафаэля».

В 1508 году, когда Пьетро пригласили вместе с Рафаэлем украсить фресками стены папских покоев в Ватикане, главная работа досталась новому любимцу папы, а на долю Перуджино выпала самая скромная задача — расписать плафон в одном из помещений. Лишь в Перудже, на родине, мастера почитали по-прежнему, и, видимо, поэтому около 1506 года (именно с этого времени Перуджино не упоминается в списках флорентийской Гильдии святого Луки) он окончательно перебрался сюда, закрыв мастерскую во Флоренции.

Умер художник в феврале 1523 года в Фонтиньяно, где он писал по заказу монастыря маленький алтарный образ. Судя по всему, причиной его смерти стала чума, эпидемия которой разразилась тогда в окрестностях Перуджи.

По прошествии веков стало очевидно, что талант Пьетро Перуджино остался в тени искусства его известнейшего ученика — Рафаэля, которого еще при жизни прозвали „Божественным». Однако сегодня большинством исследователей не поддастся сомнению и тот факт, что портреты умбрийского мастера не только имели огромное влияние на становление Рафаэля-портретиста, но и мало в чем уступали его произведениям, исполненным в этом жанре. 

Особенно хочется обратить ваше внимание на полотоно «Мария Магдалина» и сказать о нём совсем немного… Здесь и не нужны лишние слова

Мария Магдалина. 1498. Галерея Уффици, Флоренция

Современники мастера считали это произведение „странным», беспокойным и даже мрачным. Образ Марии Магдалины воплощает в себе тот идеал амбивалентной красоты, которой Перуджино наделял практически всех женщин на своих картинах.

Женщина- мироносица… Это имя стало больше, чем имя женщины. Магдалина встала в один ряд с ветхозаветной Евой и новозаветной Богородицей, как ни кощунственно это звучит.

Это имя обросло уже не только интерпретациями,  рассказами  и житием, но и личностным  восприятием образа Марии Магдалины художниками, писателями и поэтами, который домысливается и переосмысливается через собственную жизнь и собственную историю, давая образу свой голос и свой тон.

Р.M. Рильке ПИЕТÁ («Скорбящей»)

Твои ль это стопы, Исус, твои ли?
И все же, о Исус, как я их знаю:
не я ль их обмывала, вся в слезах.
Как в терн забившаяся дичь лесная,
они в моих белели волосах.

Их до сих пор ни разу не любили.
Я в ночь любви их вижу в первый раз.
С тобой мы ложа так и не делили.
И вот сижу и не смыкаю глаз.

О, эти раны на руках Исуса!
Возлюбленный, то не мои укусы.
И сердце настежь всем отворено,
но мне в него войти не суждено.

Ты так устал, и твой усталый рот
не тянется к моим устам скорбящим.
Когда мы наш с тобою час обрящем?
Уже — ты слышишь? —
смертный час нам бьет.
1907г. (Перевод К. Богатырева)

М. Цветаева. Магдалина
3
О путях твоих пытать не буду,
Милая! — ведь всё сбылось.
Я был бос, а ты меня обула
Ливнями волос —
И — слез.

Не спрошу тебя, какой ценою
Эти куплены масла.
Я был наг, а ты меня волною
Тела — как стеною
Обнесла.

Наготу твою перстами трону
Тише вод и ниже трав…
Я был прям, а ты меня наклону
Нежности наставила, припав.

В волосах своих мне яму вырой,
Спеленай меня без льна.
— Мироносица! К чему мне миро?
Ты меня омыла
Как волна.
31 августа 1923

Б. Пастернак. Магдалина
2
У людей пред праздником уборка.
В стороне от этой толчеи
Обмываю миром из ведерка
Я стопы пречистые твои.

Шарю и не нахожу сандалий.
Ничего не вижу из-за слез.
На глаза мне пеленой упали
Пряди распустившихся волос.

Ноги я твои в подол уперла,
Их слезами облила, Исус,
Ниткой бус их обмотала с горла,
В волосы зарыла, как в бурнус.

Будущее вижу так подробно,
Словно ты его остановил.
Я сейчас предсказывать способна
Вещим ясновиденьем сивилл.

Завтра упадет завеса в храме,
Мы в кружок собьемся в стороне,
И земля качнется под ногами,
Может быть, из жалости ко мне.

Перестроятся ряды конвоя,
И начнется всадников разъезд.
Словно в бурю смерч, над головою
Будет к небу рваться этот крест

Брошусь нá землю у ног распятья,
Обомру и закушу уста.
Слишком многим руки для объятья
Ты раскинешь по концам креста.

Для кого на свете столько шири,
Столько муки и такая мощь?
Есть ли столько душ и жизней в мире?
Столько поселений, рек и рощ?

Но пройдут такие трое суток
И столкнут в такую пустоту,
Что за этот страшный промежуток
Я до воскресенья дорасту.
1949 г.

От: ИРА

Оно покрыло жаркой охрою
Соседний лес, дома поселка,
Мою постель, подушку мокрую
И край стены за книжной полкой.

Я вспомнил, по какому поводу
Слегка увлажнена подушка.
Мне снилось, что ко мне на проводы
Шли по лесу вы друг за дружкой.

Вы шли толпою, врозь и парами,
Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня
Шестое августа по старому,
Преображение Господне.

Обыкновенно свет без пламени
Исходит в этот день с Фавора,
И осень, ясная как знаменье,
К себе приковывает взоры.

И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,
Нагой, трепещущий ольшаник
В имбирно-красный лес кладбищенский,
Горевший, как печатный пряник.

С притихшими его вершинами
Соседствовало небо важно,
И голосами петушиными
Перекликалась даль протяжно.

В лесу казенной землемершею
Стояла смерть среди погоста,
Смотря в лицо мое умершее,
Чтоб вырыть яму мне по росту.

Был всеми ощутим физически
Спокойный голос чей-то рядом.
То прежний голос мой провидческий
Звучал, нетронутый распадом:

«Прощай, лазурь Преображенская
И золото второго Спаса,
Смягчи последней лаской женскою
Мне горечь рокового часа.

Прощайте, годы безвременщины.
Простимся, бездне унижений
Бросающая вызов женщина!
Я — поле твоего сраженья.

Прощай, размах крыла расправленный,
Полета вольное упорство,
И образ мира, в слове явленный,
И творчество, и чудотворство».

Фото:
«Рассвет в августе» — Елена Потёмина
«Лес в августе» — Дмитрий Украинцев

Джек Керуак

Момент прихода музы – он самый любимый и долгожданный. И у каждого творческого человека есть свои секреты и специальные ритуалы, для привлечения и удержания этой капризной красотки.
Джек Керуак, например, признавался, что его писательский ритуал состоит в том, чтобы перед началом работы зажечь свечу, а, закончив писать —  задуть ее.

А Хемингуэй говорил, что каждой исписанной странице надо дать медленно упасть на пол. А комкать листы нельзя — от этого сойдешь с ума.
Многие известные писатели утверждают, что самое главное –  системность.

Стивен Кинг, скажем, пишет по 10 страниц каждый день без перерыва на обед и вне зависимости от дня недели и праздников.

Эрнест Хемингуэй писал 500 слов в день. Он просыпался рано утром, чтобы успеть выполнить свою норму до наступления знойной жары и творить в тишине и покое.

Виктор Гюго частенько писал свои нетленные произведения в голом виде. Это был своеобразный самошантаж: Виктор приказывал слуге забрать всю его одежду, чтобы исключить любой соблазн выйти из дома и отвлечься от работы. Добровольное заключение прекращалось только после написания определенного количества страниц.

А для других залог успеха и творческого настроя – хорошая физическая нагрузка.

Лауреат Пулитцеровской премии Филипп Рот, любит работать стоя и ходить кругами. Он утверждал, что для написания каждой страницы проходил около полумили.

Лев Толстой объяснял свое пристрастие к пахоте и косьбе обычной привычкой к движению. Если Толстой за день ни разу не вышел из дома хотя бы на прогулку, то к вечеру становился раздражителен, а ночью долго не мог заснуть. Верхом он не ездил, тренажерных залов в Ясной Поляне не предвиделось в ближайшие сто лет – оставались только упражнения с косой и плугом. В этом смысле особенно тяжело давались графу осень и зима с их вынужденным затворничеством.

Харуки Мураками

Впрочем, Лев Николаевич придумал себе занятие – рубить дрова. Зимой в своем московском доме в Долгохамовническом переулке писатель никому не позволял делать эту работу. Каждое утро он выходил во двор и рубил поленницу дров, а потом еще на санях привозил воду из колодца.

Писатель Харуки Мураками соблюдает строжайший режим: в период работы над книгой он встает в 4 часа утра и работает до 6. Днем он обязательно пробегает 10 км или проплывает 1500 м (а иногда совмещает одно с другим). После этого он читает и слушает музыку. Спать ложится в 9 часов вечера. И никаких изменений в режиме быть не может!

Иоганн Вольфганг фон Гете имел привычку каждый день купаться в реке Ильм, которая протекала рядом с его домом. Еще Гете обязательно открывал на ночь окно, а иногда даже спал на веранде, в то время как его современники и соотечественники считали сквозняки главным врагом здо­ровья. При этом Гете дожил до 82 лет и славился своей любвеобильностью даже в преклонные годы..

А вот  —  совсем противоположное мнение. Радуйтесь ленивые!

А Трумэн Капоте, автор «Завтрака у Тиффани», утверждал, что он «горизональный писатель». Потому как писал лежа в кровати в спальне или на софе в гостиной с сигаретой или чашечкой кофе. Затем кофе плавно переходил в чай, чай в херес, херес — в мартини и так до самого конца дня. Все свои творения он написал карандашом. И даже после того, как карандашу на смену пришла пишущая машинка, он все равно писал, лежа на диване.

Для многих авторов большая проблема — написать первые несколько глав. И они тратят на это недели.

Мэри Хиггинс Кларк может дать простой совет: «Расскажите историю. Когда вы напишите 50 или 100 страниц, вы сразу поймете, как правильно начать».

Владимир Набоков, любил творить стоя и записывал свои мысли на карточках. Эта система позволяла ему записывать сцены, не соблюдая никакой сюжетной последовательности и затем перестраивать их, как душе будет угодно. К примеру, для романа «Ада или Радости страсти» ему понадобилось около 2 000 карточек.

Борис Пастернак

Кстати, стоя за конторкой, работал и Борис Пастернак. Её и сегодня имеет возможность увидеть каждый, побывавший в его доме-музее в Переделкине.  Может быть, в этом секрет его продуктивности как переводчика?

Привычки многих великих творческих людей выглядели вполне безобидно.
Например, Оноре де Бальзак настолько обожал кофе, что за день мог употребить до пятидесяти чашек кофе без молока и сахара. Бальзак имел обыкновение бросать в рот несколько кофейных зерен и преспокойно их разжевывать. Кофе помогал писателю держаться в тонусе несколько часов.

Чарлз Диккенс всегда спал строго головой на Север, утверждая, что только так можно подзарядиться энергией.

Впрочем, в арсенале у Диккенса были и более экстремальные способы  вызова вдохновения. О них – чуть ниже.

 Орхан Памук. Знаменитый турецкий писатель как-то признался, что совершенно не может работать там, где живет. Привычка «ходить на работу» укоренилась в нем настолько сильно, что во время учебы в США, когда Памук жил в скромной квартире и никак не мог позволить снимать еще одно помещение под офис, ему приходилось идти на хитрость. Утром, перед тем как начать писать, Орхан завтракал, прощался с женой, выходил из дома, некоторое время кружил по окрестностям, затем возвращался домой и сосредоточенно, ни с кем не разговаривая, садился за письменный стол.

Александр Пушкин. Помимо знаменитой привычки рисовать на полях рукописей, Александр Сергеевич страшно любил во время работы пить лимонад. «Бывало, как ночью писать, – сейчас ему лимонад на ночь и ставишь», – рассказывал камердинер поэта Никифор Федоров.

Биографы утверждают, что композитор Рихард Вагнер имел привычку сочинять музыку в особой обстановке. Он окружал себя шелковыми подушечками и саше с цветочными лепестками, а в установленную в углу кабинета ванну с водой выливал флакон одеколона. Впрочем, весь этот будуар довольно точно передает куртуазную атмосферу вагнеровской музыки. Некоторые исследователи также открывают нам такую интимную подробность из жизни гения, как пристрастие к шелковому нижнему белью.

Рихард Вагнер

 Некоторые писатели проходят через ритуал соприкосновения с любимым литературным произведением.

К примеру, Сомерсет Моэм перед началом работы читал «Кандида» Вольтера, а Уилла Кэтер — Библию.
А другие, наоборот шокируют своими привычками и ритуалами:

Тот самый Чарльз Диккенс любил заходить в городской морг и проводить там целый день, наблюдая, как привозят тела покойных, а санитары готовят их в последний путь. Литератор также перечитывал в газетах подробности известнейших убийств и анализировал, что же могло произойти на самом деле.

Марк Твен настраивался на творчество с помощью лекций… на самые скользкие темы, например, «Размышления о науке онанизма» или «Обращение к бостонскому Клубу гигантского хрена».

Александр Дюма-отец имел довольно странную привычку: ежедневно в семь часов утра он съедал яблоко под Триумфальной аркой. Инициатором этого с виду бессмысленного ритуала был личный врач Дюма. Дело в том, что его пациент страдал бессонницей из-за своей чрезвычайно бурной и неорганизованной жизни. Необходимость вставать в шесть утра, чтобы дойти до арки и съесть проклятое яблоко, должна была побудить писателя ложиться пораньше и организовать свой режим.

Сальвадор Дали — великий живописец и скандалист тщательно старался сделать свою жизнь как можно более экстравагантной. Даже простую испанскую привычку поспать после обеда он переделал на сюрреалистический лад. Дали называл это «послеполуденный отдых с ключом» или «секундная сиеста». Художник садился в кресло, зажав между большим и указательным пальцами левой руки большой медный ключ. Рядом с левой ногой ставилась перевернутая металлическая миска. В этой позиции следовало попытаться заснуть. Как только цель была достигнута, ключ падал из разжавшейся руки, раздавался звон, и Дали просыпался. Он уверял, что секундный сон невероятно освежает, вдохновляет и дарит потрясающие видения.

Кстати, не исключено, что под этим даже есть кое-какая научная основа. Современные исследования доказали, что в момент перехода между дремой, которая является первой фазой сна, и глубокой второй фазой творческий потенциал человека раскрывается, он способен предложить совершенно неожиданные решения проблем, которые казались неразрешимыми. Если, конечно, кто-нибудь догадается его разбудить.

Вильям Фолкнер

Норвежский драматург Ибсен тоже имел довольно странные отношения со своей музой. Во время работы он периодически смот­рел на портрет шведского драматурга Августа Стриндберга, которого люто ненавидел. Швед отвечал норвежцу взаимностью: он терпеть того не мог и обвинял в наглом плагиате. Ибсен, в свою очередь, называл Стриндберга психопатом, на что, кстати, имел некоторые основания. Август страдал манией преследования: иногда он резко оборачивался, выхватив из кармана нож, и грозил невидимым врагам. Когда друзья спрашивали Ибсена, что у него на стене делает Стриндберг, норвежец отвечал: «Знаете ли, не могу написать ни строчки, если на меня не смотрят эти безумные глаза!»

Никого не удивишь писателями, которые творят в состоянии алкогольного опьянения. Но вот у Фолкнера была более оригинальная творческая манера: он работал исключительно с похмелья. Этому искусству его научил писатель Шервуд Андерсон, когда они познакомились в Новом Орлеане. Дело было в разгар сухого закона, и Фолк­нер подрабатывал бутлегером – нелегально торговал алкоголем. Они встречались с Андерсоном после полудня, пропускали по стаканчику, потом еще и еще. Уильям почти все время слушал, а Шервуд блистал красноречием. Однажды Фолкнер зашел за другом не в обычное время, а прямо с утра и застал его в странном, почти экстатическом состоянии: тот быстро-быстро записывал что-то. «Если так живут писатели, то эта жизнь для меня!» – подумал будущий классик американской литературы и позаимствовал у Андерсона секреты мастерства.

По части извращений всех, пожалуй, сумел переплюнуть немецкий поэт и философ Фридрих Шиллер, который не мог писать, если ящик его письменного стола не был набит… гнилыми яблоками. Гете, друг Шиллера, рассказывал:

«Однажды я пришел навестить Фридриха, но он куда-то отлучился, и его жена попросила меня подождать в рабочем кабинете. Я сел в кресло, облокотился о стол и вдруг почувствовал резкий приступ тошноты. Я даже отошел к открытому окну, чтобы подышать свежим воздухом. Поначалу я не понял причины этого странного состояния, а потом догадался, что дело в резком запахе. Скоро обнаружился и его источник: в ящике стола у Шиллера лежала дюжина подпорченных яблок! Я позвал было слуг, чтобы они убрали безобразие, но мне сказали, что яблоки тут положены специально, что иначе хозяин и работать не может. Вернулся Фридрих и все это подтвердил!».

Агата Кристи

В альтернативу тишине и уединению, Элвин Брукс Уайт, автор книги «Паутинка Шарлотты», любил писать в гостиной, где собирались все домочадцы. Он говорил, что ему нравится писать под болтовню и смех близких:

«Писатель, который ищет идеальные условия для работы над книгой, умрет, так и не написав ни слова».

А у Агаты Кристи долгое время не было даже рабочего стола. Например, когда журналисты пытались добиться интервью после публикации ее знаменитого романа «Убийство Роджера Экройда», писательница из скромности была вынуждена отказать.

Зато Агата Кристи писала в любом месте и в любой самой неудобной позе.
Иными словами, всеобщего рецепта, видимо, нет. А это значит, что если вам удобно сочинять стихи, стоя на голове, сочинять музыку в общественной бане или писать пасторальные пейзажи, слушая тяжёлый рок – не переживайте. Это  тоже вариант нормы.

Главное  — чтобы муза приходила. А благодарные почитатели таланта поймут, примут и простят.

Ещё о литературе:  Топ 15 знаменитых литературных героев, которых придумали англичане

 

Ну и мы соответственно готовились, родители нам «доставали» фуражки и пилотки настоящие военные, мамки погоны мастерили и к рубашкам их пришивали, а расчувствовавшиеся папы про свои армейские подвиги вспоминали…Я перед зеркалом всё это репетировал, прохаживался так красиво с игрушечным автоматом наперевес.

И вот прозвучала команда «В атаку!» —  и мы побежали вперёд. Нашему отряду предстояло захватить окопы противника, потом проникнуть в его тылы, дальше –  в штаб, к центру связи… Многое чего геройского предстояло. Но с меня сорвали погон при первом же контакте с противником. Какой-то чужой кругломордый рыжий веснушчатый неприятный мальчик. И всё закончилось. Для меня. А игра  продолжалась. И наши, кажется, даже победили. Не помню точно, как и не помню – наградили ли меня посмертно…

С тех пор, когда я думаю, читаю или смотрю кино о войне, я почему-то уверен, что меня бы убили при первой атаке, в которую я бы отважно поднялся.

В кино американском, с погонями на автомобилях, часто встречается сцена, когда позитивный персонаж, лихо уходя от преследования, сбивает пару-тройку случайных прохожих. А то и десяток- другой. Ну, это же и не важно! Тут же великие цели преследуются. Герой этот, как правило, мир спасает. А я почему-то всегда представляю себя именно на месте сбитого пешехода…

А ещё меня много лет преследует мысль о том, что в моей стране никогда не было долгого периода тихой жизни. До отмены крепостного права это вообще была страна рабов. Согласно переписи населения 1857—1859 годов, в крепостной зависимости находилось 23,1 миллиона человек (обоих полов) из 62,5 миллионов человек, населявших Российскую империю. Это всего лишь 37% с одной стороны. Но, в свете вышесказанного, с моим счастьем я бы ни за что не родился в дворянской семье, где жить, конечно, было хорошо.  Напротив, я уверен, что непременно попал бы в число крепостных.

А с 1861 года, можно сказать, в странах, флаги которых развевались над моим городом, практически не было времён, когда одно поколение проживало свою жизнь в тишине, мире и покое. Революция, коллективизация, голодомор, войны, репрессии…   Потом вроде всё наладилось («было время – и цены снижали»), и опять крушение…А сейчас вообще единственным стабильным моментом мира есть его абсолютная нестабильность. Только нынче разбушевались иные стихии – информационные, которые рушат государства, ломают судьбы, кого-то возносят на вершины, а кого-то – наоборот.

Отсюда я делаю единственно возможный логический вывод. Если так, как сейчас было предыдущие сто пятьдесят лет, а до этого — ещё хуже, значит, в лучшем случае, так и будет в будущем.

Как я понимаю, это в большой степени – ещё и карма отдельно взятой территории. У американцев после окончания великой депрессии наступил покой и медленный подъем в гору. У европейцев с японцами – тоже. И только у нас – горки. И, судя по боевому настроению даже завсегдатаев и гостей нашего сайта, скоро опять что-то подорвётся и начнётся новый этап.

А если я не герой? Если я знаю точно, что когда другие герои объявят о смене вектора правды и начнут за неё войну – меня опять убьют в числе первых?

Идеально было бы, если б в настоящее время герои, наконец, перестали переделывать мир и направили свои усилия туда, где они действительно необходимы человечеству: открывать новые земли (можно даже в космосе), спасать людей от пожаров, наводнений и прочих стихийных бедствий.  Пусть там геройствуют и дадут нам, негероям, пожить своей жизнью, а не жизнью очередной  социальной идеи. Только это вряд ли….

Собственно, весь этот текст является  реакцией  (иллюстрированной реальной человеческой  судьбой) на одну  безусловно замечательную дату. 55 лет назад, 23 октября 1958 года, Борису Пастернаку была присуждена Нобелевская премия с формулировкой:

«За значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа».

Роман, действительно, во многом перекликается с одним из величайших литературных произведений XIX века – эпопеей Льва Толстого «Война и мир». Юрий Живаго – тот же Пьер Безухов. А вот судьбы гениальных авторов различны принципиально. Великий роман Толстого прославил Льва Николаевича и открыл дорогу к мировой популярности его следующих произведений, в частности, «Анны Карениной». А Пастернака его роман убил. Точнее, не роман, а мировая слава «Доктора Живаго».

Пастернак был негероем. Во всём: в поэзии, в прозе, в жизни, в любви… Может, поэтому ему удивительно точно удалось передать одновременно бессилие и величие негеройского человека перед лицом, так называемых, исторических процессов.

Что может в это время перемен (вечных перемен!) сделать человек, даже умный и сильный духом? Живаго мог только жить и любить сегодня – здесь и сейчас – так, будто «вчера» и «завтра» нет. Он пытался до конца оставаться человеком в самых страшных предлагаемых обстоятельствах. А вокруг бушевали герои…

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com