Картонный цилиндр в руках стал атрибутом успешного человека, так же, как норковая шапка считалась раньше признаком достатка. Мода на кофейную зависимость заменила героиновый шик. Дело не столько во вкусе напитка, и не в его бодрящих свойствах. Истинный ценитель прячется по маленьким кофейням, о которых в городе знают только старожилы; утром на кухне в одних трусах нависает над туркой с пульсирующей жижей; если дела идут скромнее, колдует над стаканом с растворимым порошком, пытаясь его облагородить, — корицей, мускатом, гвоздикой. Для модных потребителей придумали кофейный фастфуд, когда цвет стаканчика говорит о человеке больше, чем марка его одежды.

В небольшом городке спрятались три барные стойки известного зеленого кофебренда.  И, несмотря на корпоративные стандарты, у каждой – свое лицо и своя публика. Одна из них ютится на цокольном этаже жилого дома.  По утрам сюда тянется рабочий люд, чтобы развезти потом на автобусах в разные части города аромат свежего кофе. Заглядывают школьники, впитавшие не с молоком, но с кофе матери, понятие о том, как должен выглядеть человек взрослый и активный. Молодые  мамочки, у которых куртки непременно сочетаются по цвету с комбинезоном ребенка, заходят во время прогулок. Всех их по именам знает Ольга Петровна. Она гипертоник, но ходит сюда каждый день, беседует с покупателями, советует, сколько сахара положить, и рассказывает, чем опасен диабет. Она вообще не любит кофе, но любит бариста Серегу. Сердцу гипертоника не прикажешь.

Бариста за второй стойкой, примостившейся рядом с ювелирным магазином, — лучшая его реклама. Кольца на пальцах слились в золотые кастеты, серьги – подарок Сереги – шлют блики проходящим мимо людям, манят зайти за кофе или украшениями. С часу до двух дня здесь – время паломничества менеджеров, знающих толк в кофе и украшениях. Стакан латте заменяет им полноценный прием пищи, а оставшиеся сорок минут от обеда, они бродят грустными стайками в соседнем магазине и вздыхают над витринами с дорогими часами.

Публика третьей кофейной лавки – самая пестрая, потому как поить приходится обвешанных пакетами посетителей торгового центра. А здесь – и работяги, и школьники, и мамочки, и менеджеры, и Серега. В потребительском угаре и на волне удачных покупок они заказывают кофе самый дорогой, а стаканы – самые большие. А потом гуляют, непропорционально распределив груз по рукам: в одной – сумки, дети, телефон, в другой – одинокий и снисходительный стакан кофе с мерными засечками на боку, ставшими мерилами успеха.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

В самую макушку лета дед слег.

─ Продуло тебя, дурака, ─ бурдела бабка, заваривая травы. ─ Сколько можно надрываться?! Племяши бы и косили.

─ Нету на них надежи, пропьют, ─ просипел дед, засыпая.

В сенях послышались торопливые шаги. Вошёл племянник Петька. Терпкий запах самогона разом сшиб дух бабкиного букета.

─ Свалился, ─ шепнула она. ─ А мать-то как?

─ Тоже помирает.

─ Дурень! Простыл он.

─ А мать помирает, все припасли уж к похоронам. Тут другое. Горе у меня, теть Нюр, горе. Я и чего пришел, ─ не замечая ужаса на лице тётки, продолжал он, ─ кобыла у меня сдохла. Прирезали, успели, в райцентр мясо закинуть бы, а я беcтранспортый. Пра-ва забрали на той неделе. Хотел у вас…

─ Ты в тринадцатом, кажись, попадался уж, и опять, ─ вздохнула старуха. ─ По-едешь-то как?

─ На Цыгане придется.

─ Не объезжен же толком?!

─ Как-нибудь. Перекупщик за одной головой не поедет. Телегу бы, а? Моя ещё осенью накрылась, мать её. Ось полетела.

─ Бери уж, ─ сквозь зубы процедила бабка. ─ А то, не дай бог, мясо стухнет, по-мрешь ведь с горя. Бери и уходи.

…Петька прискакал на Цыгане. Дёргая поводья, он стал приноравливать его к те-леге между разложенными оглоблями. Цыган кусал разрывающую хрипящий рот уздечку, зажатую между рядами крепчайших, словно из отборных камней выточенных зубов. Сте-гая его, Петька вымещал злость и досаду, что по воле случая потерял послушную лошадь. Кое-как надев на коня хомут, он долго мучился, вставляя оглобли в гужи с боков вместе с дугой. Стянув супонью клещи хомута, он даже выругался от удовлетворения.

Добротная, ошкуренная телега, стала невольной соучастницей затянувшегося по-единка. Закончив, Петька заторопился в сарай, где, облепленное торжествующими муха-ми, на излете годности ожидало увядающее мясо. Цыган рванулся, колеса телеги бес-шумно подались вперед, из пазов поплыла смазка.

─ Вечером верну таратайку!

─ Таратайка, значит, ─ покачала головой бабка. ─ А животину-то ухлестал, с та-кой силищей знаючи надо, без мучения, и по-трезвому. Хоть бы не убился.

Когда закат разлился, скрыв на ночь уставшее солнце, старуха вышла во двор. В сумерках заметила облако пыли, несущееся по улице и ошалелую лошадиную морду.

─ Успел сдать! ─ гаркнул Петька. – Кой-чего потерял… Ну, невелик убыток. А мать померла, теть Нюр, слыхали? Еще до коров.

Он распряг коня и, захватив оглобли, откатил телегу. Та заскрипела, виляя шатаю-щимися колесами, вся затряслась. Петька шкодливо зыркнул на тётку и заспешил прочь.

Старуха медленно обошла телегу. Одна оглобля свисала, еле держась на штыре. Разбитые колеса жалко глядели из-под неё, моля о выздоровлении деда и скором ремонте. Запёкшаяся кровь то ли сдохшей, то ли прирезанной кобылы, перетомленная жарой, сме-шанная с пылью и сенной трухой, пахла солонцом. Бабка Нюра принесла ведро воды, тряпку и ножик, принялась мыть и скоблить липкую грязь.

Долго горел свет на крыльце, едва освещавший разбитую телегу и белую косынку.

Солнце провалилось за горизонт, сумерки уступили ночи.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Неподвижная, она, казалось,приросла к мокрой постели. Холодный воздух окутал ее, окоченевших ног она не чувствовала.

«И душа вымерзнет, — подумалось ей. – Хоть бы упорхнула куда, где теплее, может, сгодилась кому? Это она, голубушка, еще греет».

Вялые мысли оборвал звук со стороны окна.

Поздняя осенняя муха, привлечённая запахами, воцарилась в смрадном сумеречном океане. Она пригрелась у губ старухи, та мысленно говорила с ней:

─ Гостья дорогая, поживи у меня. Твоя жизнь недолгая, и мне скоро туда. Вместе нам.

Грудь старухи, еле дыша, наполнилась трепетом и радостью.

Прошла ночь. Утром с трудом приоткрывшиеся глаза сразу закрылись. Старуха поняла, что больше не увидит муху. Ни один звук не нарушал тишину. Она заплакала.

…Когда вечером темнота накрыла ее, по лицу что-то защекотало.

«Муха!» ─ неожиданным всплеском ускользающей жизни затрепетало сердце.

А рядом тихо кружила добрая приятельница, понимающая подруга, безропотная сиделка, добровольная соучастница её неминуемого конца ─ последняя живая душа рядом.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Мне говорил воин из Фракии, что елейность святой жизни не для него, что он знал сотни женщин, знал радость выпустить кишки обидчику, напивался до забвения, и поэтому не может принять уход от жизни внутри самой жизни как он ее понимает, а предпочитает радость смерти как мужчина – в бою.

— Ты введен в заблуждение, если представляешь добродетельную жизнь как аскезу с постоянным самобичеванием. Знал ли ты счастье любви к женщине, забываясь в объятиях многих? Знал ли тепло милосердия, прощая обидчика? Не пил ли ты до скотского состояния, чтобы заглушить совесть и притупить память о своих бесчинствах? Аскетизм отсекает тлен, опутывающий и омертвляющий твою жизнь. А жизнь во Христе приносит Счастье Всепоглощающей Любви, что и есть жизнь, которая не кончается никогда и начинается здесь, внутри земной жизни.

Веру нельзя подтвердить или опровергнуть доводами разума — лишь откровением сердца.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Погружаясь с аквалангом в поисках материальных свидетельств античных культур, невольно воспринимаешь подводный мир искажений как метафору своих исследований.

Суровое, не улыбающееся (из-за невозможности улыбки в акваланге) лицо инструктора, контролировало мое неумелое погружение к одному гроту у ликийского побережья. Я совершенно не понимал направления, по которому плыл. Увиденные руины под морской толщей восхитили меня своим отчужденным спокойствием древности.

Мы благополучно всплыли. Инструктор, принимавший подопечных новобранцев с аквалангом, снял маску и удивил меня тем, что оказался симпатичной турчанкой, а не суровым эллином, казавшимся мне под водой ожившим жителем затонувших древних дворцов.

Симпатичная турчанка смачно высморкалась, смыла морской водой нос и ушла под воду с очередным аквалангистом нашей исследовательской группы, укрепив метафору мира искажений образом смещения времен, меняющих мужское на женское и новое на древнее.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

Долгожитель покоряет время или время покоряет долгожителя?

С возрастом способность удивляться пропадает и моя долгая жизнь видится мне теперь как процесс постепенного угасания способности поразиться чему-то новому. Правда, в моем случае это действительно происходит постепенно. Прожив сто один год и используя письменное слово последние лет сорок только для составления списка покупок в магазин или перечня дел, которые необходимо сделать, если выбираешься в город, я на сто втором году ощутил силу выразительности своего слова и способность эту силу передать на бумаге.

Это обстоятельство меня не просто удивляет — оно открывает совершенно новую жизнь, полную изумления, которое окрашивает последнее сражение со смертью в особый сверкающий мир, где случайные воспоминания сливаются с туманным настоящим, размыкающимся в лучах вечного.

После девяноста я понял, что ощущение времени сильно изменилось: то, что в молодости представлялось очень далеким, с возрастом стало приближаться. Учась в школе, я, например, думал, что отмена крепостного права – это чуть ли не Древняя Русь. Хотя это произошло всего лишь за полвека до моего рождения. Наш сосед – Никифор, который был вездесущим участником всех дел, происходящих на нашем хуторе, родился крепостным и первые десять лет своей жизни был одной из сотен душ, находившихся в ведении какой-то графини, потерявшей своего единственного сына во время нападения Наполеона на Россию в 1812 году.

Сейчас ни Никифор, ни графиня, ни Наполеон не кажутся мне какой-то древностью, скрывающейся в пелене истории. Напротив, мерцание компьютерных мониторов и электронных табло представляется странной прихотью судьбы, позволившей мне заглянуть в футористические дали.

Возраст — это важная психологическая функция, и задуматься о том, как жить стоит не только тогда, когда времени остается немного, к примеру, если ты умираешь от рака и тебе остались считанные месяцы, как это иногда показывают в каких-нибудь душещипательных фильмах; задуматься над тем, как жить, стоит и в том случае, если тебе, молодому, предстоит прожить еще восемьдесят или больше лет. И как уследить за быстротекущими событиями жизни?

Именно полнокровная жизнь меня интересует. Умиление по поводу того, что на втором веку ты видишь, слышишь, ходишь, шутишь и прочее, совершенно не тешат душу, быть может, еще и потому, что свое тщеславие (прямо скажем, свойственное мне в переизбытке) я уже пережил.

В своем возрасте я стремлюсь к признанию себя не в качестве экспоната, а как человека, который участвует в современной ему жизни. Не я отказываю современности быть ее соучастником, — похоже, что мне отказывает в этом сама современность. Когда я заговариваю с людьми, то хочу услышать, увидеть, почувствовать отклик их сердца, а не лицезреть удивление от восприятия себя как парадокса их повседневности.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»