Сверху упало несколько капель, я поднял лицо и устремил взгляд ввысь, пытаясь разглядеть источник этой влаги, и тут же зажмурил глаза от неожиданности, когда следующие несколько жемчужин упали прямо на них и, мгновенно обратившись в тончайшие струйки, потекли по моему лицу. Как странно…будто чужие слёзы. Будто на моём лице завершается и обрывается траектория пути чужих слёз. И я думаю: чья это печаль? Или, может, это слёзы счастья? Я снова открыл глаза и единственное, что я увидел, снова обратив лицо к недосягаемой выси надо мной, — невыносимо ослепительную прозрачность. Я снова зажмурил глаза, боясь во время и по причине этого созерцания лишиться того немногого, что осталось в моём распоряжении: способности видеть.

Не помню, плакал ли я сам когда-нибудь в своей прошлой жизни и как часто. Но раз у меня сейчас в сознании влага ассоциируется в первую очередь именно с человеческими слезами, то, вероятно, если я и нечасто плакал сам, то, по крайней мере, нередко являлся свидетелем чужих слёз. Каких именно? Счастливых или отчаянных? Память молчит. И заставить её говорить я, кажется, не в силах, ибо они оставили меня.

Что я делал в своей прошлой жизни, когда силы покидали меня? Я закрывал глаза и куда-то проваливался…точно: засыпал! Спасибо памяти хоть за эти жалкие крохи. А сейчас…Сколько я себя помню (уже в этой, ощущаемой и осознаваемой жизни), столько я бодрствую, — сон ни разу ещё не коснулся моих измученных век. Да, вот как выходит…стоило мне вспомнить слово «засыпать» и самую суть сна, — как тут же я ощутил, насколько измучен и как сильно изголодался по забытью: целительному забвению, которое начинается с кратковременной и добровольной потери памяти, а заканчивается возвращением в себя и к себе и воспоминанием о пережитом путешествии в сновиденческое задверье. Надо же, как детально я способен сейчас это описать: то, чего я уже на протяжении долгого времени (судя по всему) лишён!

Дальше…дольше вьётся верёвочка…что-то ещё вспоминается. Память решилась на аукцион невиданной щедрости, похоже. Нет, сон не приходил сам по себе. Его мне приносили. Даже, скорее, преподносили. Как некий дар. Безвозмездный и великодушный. Значит, если сейчас попросить…то, возможно…

Милый Оле-Лукойе, ты помнишь, как всё было? Когда-то ты даровал моему изголодавшемуся по сновидениям духу целительное забытьё, окропляя мои разверзнутые то ли от ужасов пережитого дня, то ли от усталости глаза сладким молоком. Пожертвуй же и сейчас свои благоухающие многоцветьем сны мне, страждущему…Или хотя бы один-единственный чёрно-белый…или вовсе бесцветный сон. Я уже согласен на любой.

Пусть придёт ко мне любой сон.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри» 2015

Я приближаюсь к набережной неисцелимых — возможно, той самой, о которой гораздо позже напишет поэт иной эпохи. Но она существует уже сейчас, и я приближаюсь к ней. Назову её набережной незабвенных. Назову её набережной невозврата. Назову её местом, где рождается музыка поэтического слова.

Силуэт человека маяком возвышается на этой границе времён и безвременья. В точке пересечения линеек нотного стана. В межстрочном пространстве поэтических взмахов дирижёрской палочки. Он — дирижёр. Его незримый оркестр играет для меня «Silentium». Играет для меня первозданность невысказанного. Играет для меня

первоначальную немоту,

Как кристаллическую ноту,

Что от рождения чиста!

Я прислушиваюсь. Пытаюсь мысленно разобрать узор этой мелодии на нити, из которых он сплетается: услышать каждую скрипку-метафору, каждую флейту-аллюзию этого невидимого оркестра так, как будто каждый инструмент в нём – первый, единственный и неповторимый. Пытаюсь услышать цвет и разглядеть звук этого мира поэзии нот и музыки рифм, который смотрит на меня издалека и, в то же время, кажется очень близким: почти осязаемым, оглушительным, многоцветным.

Старинной песни мир, коричневый, зелёный,

Но только вечно молодой…

И когда почти достигнуто состояние полного умиротворения и медитативности, в этот безмятежный по цветовой гамме узор красной нитью отчаянно-дерзко врывается рояль :

Звуколюбец, душемучитель,

Мирабо фортепианных прав.

Играй, играй, оркестр. Рисуй немыслимые узоры в воздухе взмахами палочки, дирижёр. Рифмы созданных тобой мелодий, исполняемых оркестром под твоим чутким руководством, неповторимая гармония звенящей в этих мелодиях поэзии…всё это выше, чем искусство. Чтобы увидеть, приходится устремлять внутренний взор ввысь – туда, где вдохновенно порхают твои поэтические строки-птицы. Чтобы услышать, надо обострить свой внутренний слух, оградив его от всевозможных посторонних звуков и шумов. И вот я устремляю. Поэтому вижу. И вот я обостряю. Поэтому слышу.

Эта музыка всё больше и больше волнует моё внутреннее море, оно становится всё более и более неспокойным, ему становится всё теснее и теснее внутри – и всё это порождает во мне желание бежать без оглядки. Потому что это невероятно всепроникновенно. Потому что это невообразимо прекрасно. Потому что это невыносимо…невыносимо. Бежать, бежать, бежать…И тут дирижёрская палочка в очередной раз взлетает в воздух и я слышу – честное слово, слышу! – обращённые именно ко мне строки; я слышу то, что заставляет меня остановиться и замереть на мгновение:

Куда же ты? На тризне милой тени

В последний раз нам музыка звучит!

И я остаюсь. Чтобы услышать пока ещё не сыгранное. И переслушать уже прозвучавшее, переосмысливая знакомые уже звуки. Я остаюсь. Пока играет оркестр Мандельштама, я буду здесь, я буду слушать.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри» 2015

Каждый день, наблюдая за тобой, я задаю себе один и тот же вопрос: что он (то есть ты) способен возложить (или, возможно, уже возложил) на алтарь своего ожидания? Цветы боли и горечи отчаяния, вырастающие из семени каждой неудавшейся попытки? Или отречение от возможности быть единоличным хозяином своего времени?

Как бы то ни было…что бы ни олицетворяли собой твои жертвы..пока что, судя по всему, они не оценены и не приняты там, откуда ты ждёшь хоть едва уловимого и различимого знака, подтверждающего, что они не напрасны. Судя по тому, что знака этого до сих пор тебе не было явлено, твой костёр горит, пожирая твой кислород, зря. Или он всё-таки был послан тебе, но крайне уязвимое мгновение его появления случайно угодило в лоно твоего ритуального огня до того, как ты успел его увидеть и распознать?

***

-Эту картину давно пора снять!

-Ты снова о той, что напротив его кровати?

-Он ни на секунду не выпускает её из поля зрения: не ест, не пьёт – только созерцает. У меня такое ощущение, что он даже моргать уже разучился. И будто не человек это уже вовсе, а манекен с неподвижными зрачками, который даже спит с открытыми глазами. Вцепился в этот абсурдный сюрреализм взглядом намертво – боится даже на миг ослабить хватку, как будто его взгляд только и удерживает её на стене. Как будто стоит ему только переключиться, отвернуться – и она исчезнет/упадёт/обратится в прах/попадёт в руки злоумышленников. Днём и ночью несёт караульную службу на своём кроватном посту. Представь, в какие непроходимые дебри это созерцание может его увести! Вообрази, куда оно его УЖЕ увело. Где он сейчас? По ТУ или по ЭТУ сторону? Ты его сейчас ощущаешь ЗДЕСЬ? Я – нет! Если уж мы не смогли уберечь его психику от раскола когда-то, так надо хотя бы осколки теперь сохранить.

-Да, теперь у нас есть только «теперь»…

-Я немедленно сниму её.

***

Теперь ты видишь? Всё было не зря! Прости, я непроизвольно нарушил данное обещание не покидать свой наблюдательный пункт — веки сомкнулись будто сами собой, и меня унесло куда-то прочь…Физиология — что я против неё?…Когда течение Леты повернулось вспять и принесло меня обратно, я увидел ЭТО и понял, что увиденное можно объяснить только тем, что твои воззвания были услышаны, и тебе явилось наконец-то чудо! Сначала — тебе, а теперь и мне. Поразительная метаморфоза…вечный, ни на мгновение не угасавший огонь вдруг обратился в…уникальный шедевр: белый квадрат, в целомудренно чистое пространство. Которое никого не греет, никому не светит и уже не имеет ни цвета, ни запаха истлевшего ожидания: ожидания чуда.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри» 2015