Шерсть блестит, морда наклонена: даёт тёплому солнцу облизать правую щёку. Лапы тянутся вперёд – львиный зевок заканчивается клацаньем – из серых подушечек выступают ровные острые когти.

И хозяйка мертвеца просыпается.

Так и не удалось попрощаться. Умер один, как и жил – тоже один – не любимый ни единым человеком, кроме неё, которая была всегда далеко.

Не любимый за эти острые когти: ласкаясь, он впускал их под кожу осмелившегося коснуться. Вот так – за одно прикосновение, мимолётное, не хранящее в себе любви, – кот возвращал сторицей: страстно вонзаясь в тело, ударяя влажной мордой в чужое лицо, забираясь на чужую грудь.

Кота сбрасывали. Кот получал ногой по непонимающей морде. Кот фыркал и уходил.

Маленький серый прямоугольник с огромным сердцем, потерявший глаз и любовь, нашедший покой чёрт его знает где – тело не обнаружили.

“Переселился в мир снов”, – грезит предательница и гладит спинку дивана, нашёптывая “прости”, возведённое в бесконечность.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

– Допились, – злобно кашляла бабка, утирая платком злые губы.

– Говорят, две беды у нас – дураки и дороги. А я так скажу: пьянство – наша беда. Напились и за руль – вот тебе и дурак на дороге, – поучал сына сорокалетний, умудрённый жизнью товарищ в синей шапке с полосками.

Мальчик, размахивая варежкой на резинке, жадно впитывал отцовскую мудрость.

– Может, плохо ему? Скорую, может, вызвать? – нерешительно выспросила тонконогая блондинка с криво поставленным носом.

Никто не ответил, и нерешительная девушка отправилась по намётанной дороге в тесный, но тёплый офис, оглядываясь, тая стыд.

– Скорую, ага, – крякнула проходящая. – Знаем мы таких. Напился, а ему место в больнице давай? Да и не приедут они.

Другие молчали, обходя лежащее на животе тело, впившееся губами в мёрзлый асфальт.

Спина обзавелась корочкой льда: бугрились застывшие плевки, брошенные неравнодушными гражданами. Синела шея с жёсткими пучками тёмных волос, шапка закрыла повёрнутый к миру яркий, живой глаз.

– И ведь не уберёт никто! – едва не споткнувшись, выругалась продавщица мясного отдела. Закурив и душевно подопнув лежащего, выбросила в столб дыма, – милицию вызову! Вставай, чмо!

Тело молчало. Шапка от удара меткой бабьей ногой отвалилась, открыв синеву глаза дивному зимнему миру.

– Ну и спи! – харкнув, продавщица сердечно хлопнула дверью.

Ночью пьяного терзали собаки: лизали лицо, высасывая глаза, тащили за куртку, подгавкивали, плача, теснясь в обиде и смуте.

Обеспокоенные воем, соседи позвонили.

Службы прибыли утром, не застав ни ночных фонарей, отражавшихся в синеве мутных профессорских глаз, ни красноты и скорости разъедающей мерзлоту крови. Коричневость ледяной корки неприятно удивила граждан,

шедших тёмным, холодеющим утром по своим неизменно важным делам. Лицо заглядывалось на сумеречные небеса пустыми глазницами, бордово-снежные лепестки кожи развёртывались, открывая на потребу массового зрителя белые сердцевины костей.

Рядом, на теплеющих люках, сладко сопели собаки с надутыми животами.

Где-то в мертвенно светлом морге голосила профессорская жена.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»

– Юська! – кричит папа. – Идём картошку копать.

И Юська одевается в потрёпанные ватные штаны, хотя на улице жара неимоверная, в бантики, хоть ей давно перевалило за тридцать, в кепку от солнца и лосьон против комаров. Юська идёт в огород, берёт у отца детскую лопатку, садится на землю и ковыряется в ней.

– Ты чего делаешь? – кричит папа. – Опять один работать буду?

– Копаю, – сладко улыбается Юська и втыкает лопатку в рыхлую почву.

Юська достаёт крота. Чёрный, жирненький, лоснящийся. Лапы – что лопаты. И Юська ими хочет копать. Она кричит:

– Папа! Как кроты роют? Неудобно ведь! Одна лапка уже сломалась!

Папа ставит правую ногу на черенок лопаты, смотрит на дочь и улыбается.

– Жалко, Юська, – говорит он, – что ты не родилась. Тяжело одному.

Читать другие миниатюры, участвующие в конкурсе «Колибри»