Я — человек. Я могу быть врачом
и палачом, полным сил и азарта.
Я уже был богачом и бичом,
и я не знаю, как сложится завтра.

Стансы на тему субботы

I.
Хакер знает все пароли, опер шьёт за делом дело,
пациент кричит от боли, витязь машет булавой.
Мастер лепит без эскиза, а во мне душа и тело
каждый день ведут бои за право ведать головой.

II
В результате я — то клоун, то мудрец, как древний грека.
То любуюсь Шерон Стоун, то воды не пью с лица.
Ты прочла в журнале женском, что в борьбе за человека
дух доходит до блаженства там, где тело до конца.

III

А я маюсь в промежутке от каталы до Катулла.
То я добрый, то я жуткий, то вдруг стану подлецом.
Посмотреть бы, в общем-целом, на глаза свои из дула —
говорят, что под прицелом все мы на одно лицо.

IV

Ты мудрей меня, ты можешь выбрать розу или ландыш.
Ты магнитным чем-то мажешь и ланиты, и уста.
С мужиками всё понятно – кто подкормит, с тем и ладишь.
А с тобой, хоть и приятно, но не ясно ни черта.

V

И приходят мысли, типа той, что вас в тебе не меньше,
Ты Далила и Ксантиппа, и Фемида при весах,
А мой долг — бренчаньем лиры развлекать всех этих женщин
и копейкой штопать дыры в бывших алых парусах.

VI

Я не зря коплю вопросы, ибо скоро грянут сроки,
и межзвездные матросы прилетят с ответом «Да!»
А мы, их сложив ответы, извлечём свои уроки
и, по парам сев в ракеты, разлетимся кто куда.

VII

Этот мир спасёт суббота. Ненавижу понедельник.
Если кончится работа, мы поймём за полчаса:
как живём, о чём мечтаем и зачем нам столько денег,
если завтра улетаем в золотые небеса.

VIII

Время щиплет нас по крохам, но в итоге выручает:
вот сейчас мне очень плохо, но пока пропел — прошло.
А с годами даже люди как-то реже огорчают, —
каждый любит то, что любит, тут кому как повезло.

IX
Радость ходит вместе с горем. Дважды два – опять четыре.
А мы даже и не спорим, что подняли, то несём.
Нам бы только научиться жить и знать, что в этом мире
завтра может всё случиться, но случается не всё.

Диалоги с тенью

Привет, мой бес! Я в эту ночь
совсем не прочь послать всё к чёрту.
Тоска у сердца рвёт аорту,
тоска… и некому помочь.

В твоих реестрах чёрных дней
все наши души на учёте.
Там, говорят, моя в почёте,
а на земле мне трудно с ней.

Я знаю, и твои дела
здесь не проходят без расплаты —
где в небе клочья грязной ваты,
там в позолоте купола.

Но посмотри в мои глаза —
они темны, как ночью вишни…
Готовь задаток, ты не лишний,
я всё моё с тобой связал.

Ты помнишь, словно на гвоздях,
тень женщины распяли свечи?
Не ты ль оплакал наши встречи
слезами звёздного дождя?

Не ты ли, нас от бед храня,
построил из чертополоха
чертог, в котором мне неплохо,
и ей неплохо без меня…

Оставь, мой бес. Ты был хорош.
Не прячь предчувствие восторга.
Тебе по дружбе и без торга
отдам я душу ни за грош…

А ты сегодня без вина
хмельной и на щеках помада…

Я знаю, чья это награда.
И хорошо. Давай. До дна.

****

Мой ангел, погаси свечу!
Оставь огарок в дар надежде.
Быть может, я её, как прежде,
гореть однажды научу.

И воск нальётся янтарём.
И мы на ниточке сюжета
осколки нежности и света,
как бусы с пола соберём.

Мой ангел, это твой каприз!
ты нас манил и звал, играя.
И мы дошли почти до рая.
Но дальше путь был только вниз.

И как теперь мне с нею быть?
Она и в сердце, и в уме. Я
любить, как ангел, не умея,
не знаю, как её забыть.

И оттого свою вину
спешу к тебе и к ней пристроить,
одну на нас троих рас-троить,
пустить то к небу, то ко дну.

Она уже не боль-беда, —
скорее, грусть, — ей место с краю.
Я от неё не умираю,
а слёзы пьяные — вода.

Но ты простишь мне даже бред,
Ты сам святой не в высшем ранге.
Вот твой бокал – давай, мой ангел!
И к чёрту всё, чего там нет.

Рассвет, как поле снег зимой,
ночное небо заметает
и смысла в том, что свечка тает
всё меньше, меньше, ангел мой…

Так погаси её, дружок!
Оставь надежде в дар огарок.
Тебе — да будет свет в подарок.
Ты ж ангел… Ну а мне — ожог….

Овидий XXI век

Сердце

О, почему мне на сердце безадресно, глухо и пусто!
Будто и вовсе нет сердца в груди моей, а лишь одна пустота.
И холодны, словно тело лягушки в зубах у мангуста,
Руки, которыми я тебя прежде за всякие трогал места.

Всё мне в тебе по душе, от коленок и пяток до бюста.
Попа твоя меня сильно влечёт, манят бёдра, волнует живот.
Так приступай поскорей к врачеванию, ибо в груди моей пусто!
А пустота – это жуткое дело, там страшный Чапаев живёт.

Я уже к Дао Де Цзын обращался, листал Хайдеггера и Пруста,
Лекарь с очами удава меня отправлял в гипнотический транс.
Безрезультатно! В груди, там, где сердце, по-прежнему пусто.
А ты ведь хвори такие, я знаю, в один исцеляешь сеанс!

Помнишь, как деспот-начальник меня, соловья-златоуста,
За посещение сайтов Амура на штраф непомерный обрёк?
О, как на сердце тогда у меня было гадко и пусто!
Но три минуты с тобой — и мне снова пахучим стал жизни цветок.

Эй! Отзовись! Я страдаю и, мышку сжимая до хруста,
Тупо смотрю в монитор, на котором заставкой твой лик неземной,
Я кликал тысячу раз по тебе, ведь в груди моей пусто,
Если не рядом ты, а ты не рядом, увы, ты не рядом со мной.

Чары твои оказались ловушкой, как ложе Прокруста.
Сладкий нектар наслажденья собрав, ты сбежала. И больше того!
Ты моё сердце украла! Я слушал — в груди моей пусто.
Там ни-че-го не стучит! Купидон! Как ты мог поощрить воровство?

Чувства смешались во мне, как в салате морковь и капуста:
Ревность, любовь…. я — то хоббит, обиженный ростом, то грозный Джедай.
Но я прощаю тебя. Всё. Иди. Мне не больно. В груди моей пусто.
Прочь отправляйся! К другому! Но сердце… Но сердце обратно отдай!

Отношения
Отношения наши – то сказка, то драма,
Я теряюсь в догадках, грущу невпопад,
Ты приходишь, нежданная, как телеграмма,
Ты в слезах, а глаза не о том говорят.

Каждый день перемены, то спады, то всплески,
Я никак не пойму – что ж сегодня в цене?
Ты таинственна, как на окне занавески,
Но какие картинки бывают в окне!

Мне сосед говорит, после смены поддавши:
«Что ты топчешься, друг, на пустом берегу?
Лучше съешь чесночку, да пошли всё подальше!» —
Я, конечно, пошлю, но и сам побегу.

Мне б к соседу прийти и упасть на колени —
Пусть укажет, родимый, где омут, где брод!
Но опять пред тобой я стою, как на сцене,
Впрочем, часто мне кажется – наоборот.

Как мне суть отличить? Как отбросить нюансы?
Я теряюсь в тебе, словно путник в степи.,
Вроде всё испытал, все испробовал шансы,
Но однажды придётся тебе уступить.

Я приеду в такси, при цветах и в костюме,
Улыбнусь, мол, ещё не такое видал!
И скажу тебе то, о чём страшно подумать,
Интересно, что ты мне ответишь тогда…

Восхищение

Я слёзы не буду о том сгоряча лить, что все отличаются.
Одним разрешается к звёздам отчалить, другим — лишь отчаяться.
Один так дерётся, что все обалдели, другой – мягче котика.
А ты – мой ведущий ньюсмейкер в разделе «любовь и эротика».

С тех пор, как амуры меня посетили, полны красноречия,
в любом ареале – в реале, в сети ли, ищу с тобой встречи я.
Я полон до края твоими стихами, хэндмэйдами, снимками,
как утро в селении Выр петухами, а Греция – нимфами.

Возможно, мы – скрипка и гром, и в любовном у нас ремесле дуэт
не выйдет, и роз не найти без шипов нам, и всуе не следует
рождать пересуды, что, мол, со свободы подался я в плен к тебе,
как будто из тундры на поиски Будды последний эвенк в Тибет.

Я в курсе, что также касается данный вербальный пассаж иных
бедняжек на цепи твоей долгожданной улыбки посаженных.
И пусть моя доля, как в нотах — бемоля, в авансов ряду мала,
но всё же, откройся, дружок, без пароля: Ну как ты придумала?

Какая дала тебе певчая сила волшебную дудочку,
когда ты, играя, звала и ловила на ритм, как на удочку,
слова не простые, а будто матрёшка, — в три смысла, — похожие,
на брызги бенгальских огней и, немножко, на искорки Божие…

Ты — гений, наверно (тут радостный смайлик), но судя по внешности,
скорее пацанка и твой – месяц май лик, поэтому нежности,
в уме под одеждою предполагая твои очертания,
я чувствую более, чем дорогая, прости, почитания….

Как манит нас то, что потом, после пробы, бросает в обиде нас!
Являясь, любовь наполняет особым сияньем обыденность.
А прочь уходя, гасит свет и, как тать, совершает хищение.
И всё может быть без неё и остаться, но не восхищение…

Не ведаю

Изогнусь ли я спицей в чужом колесе
или ласточкой в высь воспарю, —
имя мне рядовой в том полку, где как, все,
я не ведаю, что творю.

Я прошу себе света, но в ясную ночь
от звезды ухожу к фонарю.
Берегитесь, когда я берусь  вам помочь —
я не ведаю, что творю.

Я могу  с каждым ближним  сразиться в бою
и за чашею встретить зарю.
Но  с собой в одиночке остаться боюсь —
Я не ведаю, что творю.

Я за счастьем бегу с остальными людьми
то к начальнику, то к алтарю.
Но когда я прошу себе вечной любви —
Я не ведаю, что творю.

Чтобы грёзы свои в  плоть и форму облечь,
я тружусь. Грохочу. Мастерю
что получится. Бомбу. А может быть, печь.
Я не ведаю, что творю.

Оттого и взываю сквозь пламя свечи
не к Судье, нет, а к Поводырю:
Боже мой! Отзовись! Намекни! Научи!
Я не ведаю, что творю.

Я не знаю, зачем ты,  Творец Бытия,
дар созданья дал мне, дикарю.
Ты лепил меня в зеркало глядя, а я…
Я не ведаю, что творю.

Я хочу докричать до твоей высоты,
но мой крик слышен лишь пустырю…
Неужели, Создатель,  как некогда Ты,
я не ведаю что творю?

Вот опять мной, творцом, сотворённый кумир
рухнул под ноги мне, бунтарю.
Я не помню, откуда пришёл в этот мир.
Я не ведаю, что творю.

И когда моих дней растекутся ручьи
по часам и по календарю,
я не знаю, уйду во владения чьи —
я не ведаю, что творю.

Жуки

Песенка о том, как Юля Положий и Лара Ильченко представляли себе момент прихода весны

Холодный ветер, тучи, град…
И вдруг в пустой, унылый сад,
с манерой клина журавлиного,
влетают майские жуки.
А на жуках — пуховики
из пуха тополиного.

Мой дед Артур Рудольфович Клейн 1919 — 1990

В сорок пятом году мой дед – бывалый  и, как месяц май, молодой,
победил врагов и вернулся живым с огромной и страшной войны.
Он и так был красавец  плюс медали в ряд и орден с красной звездой…
Что такому жизнь? – спорт, вино, и любовь, и работа на благо страны.

Спорщик, дачник, читатель книг – мой дед был друг всех внуков и голубей.
И карман его знаменит был меж нас как вместилище вкусных вещей.
И не было неба с тех пор надо мною бездонней и голубей.
А слаще конфет, чем дед приносил мне, представить нельзя вообще.

У него был негромкий чин, и в звёздный путь космические челны
снаряжал не он. И другие в мороз рубили для Родины лес.
Но когда много лет спустя деда настиг осколок былой войны,
прежний прочный мир стал меняться и столь масштабно, что вскоре исчез.

Исторически говоря, мой славный дед был маленький человек.
Но Эйнштейн, Ван Гог, Достоевский и Битлз, и Ленин, и Кант, и Декарт
значат в личной моей судьбе меньше, чем дед, проживший земной свой век
гениально просто, как яблочный сад живёт с декабря по декабрь.

И сегодня, дойдя почти до края, где с бренным сливается высь,
я смотрю назад и повсюду свои, меж прочих, встречаю следы.
И в этой связи я хочу сказать о том, что в каждой судьбе сошлись
жизни всех людей, то есть времени в нас – как в безбрежной реке воды.

И все любящие меня, и дети их детей (и так без конца) –
все они хранить будут в памяти душ и деда, как помнит река
каждый малый приток свой и радугу над весёлым веслом гребца.
Ибо память душ многомерней, чем смерть, и мгновенья в ней – как века.

Может быть, мировой расклад совсем иной, и всех нас простынет след.
И у автора плохо с логикой, да и с правдой не всё хорошо.
Только я потому решил сложить стихи о том, как жил-был мой дед,
что ему взамен с той прекрасной поры в мою жизнь никто не пришёл.

Письмо поручика Р

Сударыня, я Вас во сне
всю ночь имел в таком сюжете,
что если б золотая мне
сейчас попалась рыба в сети,
я б заказал себе не медь
фанфар и не жену богачку,
нет, я бы сделался медведь.
И сразу же залёг бы в спячку.

Пришло время

Я золотые твои грыз яблоки
и сок их впитывал, как йод ватка.
А ты смеялась, что весной зяблики
поют почти как соловьи, сладко.

По всей округе разнесли сплетницы,
что тьма грядёт и дефицит хлеба.
А это я все победил мельницы
и для тебя унёс Луну с неба.

Я кошельки швырял тебе под ноги
и на соперников смотрел страшно.
И, узнавая про твои подвиги,
«Куда ты денешься!» – шептал страстно.

Я ниткой вился к твоему жемчугу,
я стал напитком лишь твоей жажды.
А ты смеялась, что в одну женщину
никто на свете не входил дважды.

Ты только думала: «Ах, как хочется!..» –
А мой сапог уже летел в стремя.
И этот вечный круг не мог кончиться,
пока однажды не пришло время.

Мастер

Бог не послал сахара к чаю.
Вышло не сладко, но горячо.
Так и живу. Всех привечаю —
Ангел на шее, чёрт за плечом.

В доме еда — хлеб да консервы.
Что-то мне страшно браться за нож —
Чёрт за плечом… Это всё нервы —
Бес не погубит, сам пропадёшь.

Когда же придёт Маргарита?

Каждый свою движет идею:
Чёрт тащит ложку из рукава —
Я, говорит, дивом владею.
Ангел смеётся — это слова…

Нет, не слова — ложка резная.
В ложке заморский хмель-порошок.
Ангел не прав, чёрт его знает,
Кому на Руси жить хорошо…

Когда же придёт Маргарита?

Счастье моё — тропка кривая.
Новое диво — чан с коньяком.
Ангел молчит, чёрт наливает.
Дайте икону — там молоко!

Над головой свечи и блюдца,
Ступа метётся, в ней попадья.
Ангел и чёрт не разберутся,
Им нужен третий. Им нужен я.

Когда же придёт Маргарита?

Паук

У меня на стене жил паук.
Но в том прошлом — далёком, забытом,
Я по горло был занят не бытом,
А проблемами точных наук.

Я считал — если время течёт,
Значит, можно построить плотину.
А паук выверял паутину,
Будто сложный научный расчёт.

Но однажды случилась беда:
К нам пришла с ароматом цветочным
Та, с которой всё стало неточным
Окончательно и навсегда.

И посыпались в дом чудеса —
Под рукой моей нежной подружки
Облака превращались в подушки,
Чай в нектар, а постель в небеса.

Я не знал в ней ещё палача
И, смеясь, целовал её утром,
А паук паутин перламутром
Украшал её шарф по ночам,

Мы гуляли по лунным лучам…
В общем, начали, как в пасторали,
А потом по Шекспиру сыграли
Все сюжеты классических драм.

На закате последнего дня
Мы нашли наше старое фото.
С ней на снимке счастливым был кто-то,
И она в нём узнала меня.

И заплакала: «Ты был другой…
А теперь в доме пыль и рутина,
Денег нет, на вещах паутина, —
Я болею от скуки с тобой!»

И тогда с морем грусти в крови
Я пошел добывать ей лекарство
В дальний свет, в тридевятое царство,
К василисам премудрым в любви.

Я нашёл там и бархат и шёлк,
Рай кромешный и остров Цирцеи.
Но я там не нашёл панацеи,
И такую нигде не нашёл.

…Время шло. Я квартиры менял.
И уже привыкал к фотоснимку,
Где фотограф заснял нас в обнимку
И где не было больше меня.

А паук между нами в тоске
Всё хотел протянуть паутинку.
И то плакал, то пел под сурдинку
В уголке на своём языке…

Эта песня всего лишь глава
В удивительно честном романе,
Где в прекрасном взаимном обмане
Две неправды играли в слова.

Эта песня могла быть длинней
И, возможно, продолжится завтра,
Если автору хватит азарта,
А я просто подумал о ней

Переделкино

В доме-музее Окуджавы в Переделкине рассказывают, что однажды
Белла Ахмадулина подарила Булату на день рождения колокольчик,
сопроводив подарок примерно такими словами: «Если будет трудно,
ты позвони.Я услышу.Я рядом».С тех пор на дни рождения Окуджавы
друзья стали приносить колокольчики. Теперь Булата нет, а колоколь-
чиков с каждым годом всё больше…

Колокольчик прозвенел, переливом трогая,
Диги-диги-дон, дон-дон, диги-дон…
А. Суханов

Я снимал уголок на околице Третьего Рима,
Где кукушка за окнами громче настенных часов.
Я там жил богачом, но владел только тем, что незримо.
И дружил с амазонкой из гиперборейских лесов.

Лето шло к сентябрю. В роще ягодным пахло сиропом.
Вся в берёзовом золоте, грезила вьюгами ель.
Мы гуляли вдвоём по окрестным опушкам и тропам
И, как дети на чудо, глядели на дягиль и хмель.

Нам кивал иван-чай, к нам тянулись душица и мята,
А когда колокольчик в лесной раздавался тиши,
От язычества трав мы спешили к порогу Булата
За стихами. И просто за дон-диги-дон для души.

По железной стезе пробегали, крича, электрички.
Громыхающий «боинг» цеплялся за маковки крон.
А мы скромненько так, как на жёрдочке райские птички,
Вдохновенно и рядышком слушали дон-диги-дон.

И в какой бы глухой я потом не свернул переулок,
Мне, представьте, навек стал отрадой тех дней аромат.
А ведь в жизни моей было много удачных прогулок,
И счастливых находок, и очень печальных утрат.

Жизнь играла со мной: то кнутом угощая, то лавром,
Я и нынче не знаю — в опале я или в цене.
Но когда я плохой — я к фанфарам хочу и к литаврам,
А вот звон колокольчика — доброе будит во мне.

И спасибо судьбе, что она мне досталась такая
И что тот колокольчик, как прежде, тревожит мой дом,
И волнует меня, и звенит, серебром истекая —
Диги-дон, возвращайся, мы все тебя ждём, диги-дон.

И тогда я иду, а навстречу мне — козы, коровы,
Паутинки и бабочки, птицы, деревья, цветы,
И Булат, и Борис, и Арсений — все живы, здоровы,
И Земля ещё вертится и горизонты чисты.

А поодаль, в тени, та, чьё имя не названо выше,
Ибо в этой истории, в общем, хватает имён.
Да и память о ней — чем прекрасней, тем дальше и тише,
Будто дон…диги…дон колокольчика, дон…диги…дон…

Садовник (Олины песни)

В прогнозе погоды пропущено лето.
Весна превращается в осень до срока.
Мы не наблюдали часов до рассвета.
Ты, кажется, счастлив, а мне одиноко.

Я утро встречаю в тоске-укоризне,
Но вовсе не ты этой грусти виновник.
Ты просто проснулся в саду моей жизни,
Когда мне и вправду был нужен садовник.

Я вижу, любимый, как ты меня любишь,
Мечтой обо мне будто воздухом дышишь.
Хранишь, обнимаешь, целуешь, голубишь,
И не понимаешь, не знаешь, не слышишь.

Я помню на ощупь твой крестик нательный
И линию детского шрама над бровью,
Но, даже сливаясь, мы любим отдельно,
И каждый своей переполнен любовью.

Две наши любви — одинокие птахи
С той лодки, в которой спасались по паре.
Им надо быть рядом в надежде и страхе,
Им надо быть рядом, а то мы пропали.

А ты говоришь о небесной Отчизне,
Но вместо ковчега ведёшь на «Титаник».
Ты стал самым главным в саду моей жизни,
Но ты не садовник. Скорее ботаник.

Ларчик (Love story)

прощай мой ларчик ты семь лет была мечтой
надеждой болью неизбывной жаждой тела
ты ларчик просто открываться не хотела
а быть всегда хотела штучкой непростой

я рыл тоннель к тебе и наводил мосты
и к воровскому прибегал порой приёму
но ни отмычке песен ласковых ни лому
атак в такси ночном не уступила ты

я за тобой семь лет влачился словно шлейф
и вот теперь я пуст как рюмка после тоста
ну наконец хотя бы раз откройся просто
откройся ларчик ты же ларчик а не сейф

я пил коньяк с тем для кого по ходу дел
ты стала прозой и банальным фактом быта
он говорил что ты им тыщу раз открыта
и ключ от ларчика на пальчике вертел

он как пчела своё без лести и мольбы
вкушал в ту ночь нектар твой на семейной клумбе
а я всё думал о счастливчике колумбе
не оценившем дивной щедрости судьбы

ты победила ларчик так и запиши
я не открыл тебя но праздновать не надо
отныне образ твой прекрасный вместо клада
храниться будет в тайниках моей души

а ты иди к другим играй мани зови
и с каждой встречей всё быстрей и неизбежней
в ту превращайся, что не будет больше прежней
из грёз явившейся и слёз моей любви

иди мой ларчик между нами рвётся нить
и узелков вязанье горю не поможет
такой сюжет как наш он быть простым не может
а лишь запутанным и сложным может быть

но нитка рвётся и спадает колдовство
и я желая знать что с нами будет вскоре
смотрю как в даль моряк в чужом плывущий море
в глаза твои и там не вижу ни-че-го

Крылья

В ту пору,когда мир был полон надежды,весны и эротики,
Я сочинял стихи,а под потолком кружили ангелы.
Много.
Целая эскадрилья.

А теперь мой внук из моих стихов
делает бумажные самолётики.
Знаете,
лист формата А4
складывается письмом,
потом ещё пополам…

и,  наконец,
мои стихи
обретают
крылья.

Последний снег

Апрель. Последний снег кружится за окном.
Весенний мокрый снег, спасибо, что не летний.
Такие времена. В природе всё вверх дном.
Но этот снегопад действительно последний.

Наутро будет дождь. И двое у окна
Простятся навсегда. И спорить бесполезно,
В природе всё вверх дном. Такие времена —
Им надо быть вдвоём. Но между ними бездна.

И он ей шепчет, словно в полусне:
«Ты льдинка из прекрасной зимней сказки,
И ты растаешь в завтрашней весне…
И нам остался только миг развязки,
И в этот миг мы оба снимем маски,
И друга дружку
здесь,
у бездны на краю,
Увидим снова,
как однажды там,
в раю…»

А речь её тревожна и полна
Земной печали и тоски небесной:
«Прости, прощай! — твердит ему она. —
Меж нами шаг, но это шаг над бездной.
И мы не в силах сделать этот шаг,
И снег в окне как будто белый флаг…»

Апрель. Гроза и дождь. И день после грозы —
Как свежий, теплый хлеб. И благодать в природе.
И в небе серебро на фоне бирюзы,
И зяблик на ольхе как узник на свободе,

И паутинка
на распахнутом окне,
Как будто бы дрожащая от ветра,
чужая этой радостной весне
оборванная ниточка сюжета…

Я поэт

Я поэт. Я, как птица, ужасен вблизи.
Не ловите меня — я свободная птаха!
Я могу испугаться и клюнуть от страха.
Но любить меня можно. И в этой связи
Вы ищите меня настоящего — там,
Не на улицах и не на книжных прилавках,
А когда я с божественным грошиком в лапках
Опускаюсь на голую паперть листа.

В этот миг я — как солнечный луч на росе…
Я пронизан любовью, как рыбами море.
Ну а в прочие миги — я сам себе горе.
И, как все, одинок. И ужасен, как все.

Февраль

Я в зимнем лесу отыскал адреса,
где честно, как в детстве, живут чудеса.
А я там гулял с рюкзаком на спине,
один, в тишине, по тропинке-лыжне.

Я шёл и вертел леденцами во рту
слова, что озвучили бы красоту
деревьев, от маковок и до корней
осыпанных блёстками колких огней.

Мне дятел, в морозы работой согрет,
на морзе — Привет! — барабанил — Привет!
А что до чудес, я в живом том лесу
и зайца, и белку встречал, и лису.

Я на серебро проливал невзначай
из термоса дымный малиновый чай.
Но пуще всего очень нравилось мне
без тропки по снежной идти целине.

И видеть воочию, наверняка,
что след мой земной не прервался пока,
и что я ещё существую —  грешу,
и каюсь, и, пар исторгая, дышу.

Я шёл, городские забросив труды,
пешком по реке, не касаясь воды,
как некогда Бог, и молвой рыбаков
был также зачислен в разряд чудаков.

Я шёл, а в цехах и конторах народ
трудился без продыху век напролёт
в надежде, что вот завтра тронется лёд,
и счастье случится, и чудо придёт.

А чудо чистейших небесных кровей
кружило, паря меж стволов и ветвей.
И было его над моей головой
так много, что всем бы хватило с лихвой.

Я нёс его вам, словно жемчуг, в горсти,
но вышел из леса и сбился с пути.
С тех пор и хожу в толчее городской
с протянутой к людям пустою рукой.

Битва за вечность

Плачьте, дожди! — ибо горе в разгаре.
Плачьте о жёлтом, зелёном и красном!
Краски природы сгорели в пожаре,
Гибельном, диком, огромном, прекрасном.

Осень сбылась, как мечта Герострата.
Стая грачей бороздит пепелище.
День открывается темой заката.
Лес — как собрание партии нищих.

Мысли о лете свежи, но некстати.
Ель к топору, как царица, готова.
Листья похожи на павшие рати,
Битва за вечность проиграна снова.

Месяц ноябрь! — в мировом распорядке
Все небессмысленны метаморфозы.
Ты мне напомнил, что дни наши кратки,
Ну а теперь уходи. Без оглядки.
Долгие проводы — лишние слёзы.

Грач

Как ужасны рябины зимой, без листвы!
То не руки убийц в пятнах пролитой крови,
Это чёрных рябин в алых ягодах кроны,
А над ними небесной взамен синевы —
Тучекрылые галки, грачи и вороны.

И сороки, похожие на компромисс
Тьмы и света, и рядом их сёстры берёзы,
И на белой реке птичьи зябкие позы
Чёрных магов, которые рыбу на бис
Вызывают и греются спиртом в морозы.

И один только я весь в пару, как в дыму,
Краснощёкий мажор в гамме мела и сажи,
Я горячий, живой, здесь лежавший на пляже
миг (не больше!) назад, я никак не пойму,
Кто так быстро всё переиначил в пейзаже?

А за шаг в высоту от меня — черный грач,
Презирающий всё нелетучее племя.
Он разводит крыла, словно прыгает в стремя,
И хохочет, и небом пускается вскачь,
Будто чёрт, не луну умыкнувший, а время.

О чём-то высоком

В окно ко мне, жутко скрипя тормозами,
Влетает дракон с голубыми глазами.
«Давай, — говорит, — долетим до Китая!не долетим, так зато полетаем!»

И вот мы летим, будто певчая стая.
Луна на ладони. Но мы пролетаем.

Под нами друг друга спасают и губят
Какие-то люди. Они нас не любят.
Там рыцари без головы, но с долгами,
И умные гномы с Большими Деньгами.

К товарищу с пивом спешит пролетарий.
А мы пролетаем. Опять пролетаем.

Я вижу кайфами набитые ранцы, —
Там нас не поймут, бэби, там иностранцы.
«Летите! — кричат, — вы способное племя,
Всё будет окей, но всему своё время».

По-нашему — время, по-ихнему — time.
А мы пролетаем. Опять пролетаем.

Любовь далеко, но не дальше, чем сердце.
На улице джип, открывается дверца.
Во рту появляется вкус безнадёги —
Там ноги! Одни бесконечные ноги!

На этих ногах — жемчуга с горностаем.
А мы пролетаем. Опять пролетаем.

Нам плохо с драконом, мы в сильной обиде.
Мы целую вечность висим на орбите.
А там, на Земле, на любимой планете,
Отсутствие наше никто не заметил!

Мы, как две снежинки, летим, пролетаем
И медленно таем… И медленно таем…

Цыганка

Вот тебе завет: в горе счастье ищи.
Ф. М. Достоевский. «Братья Карамазовы»

«Век тебе маяться, — так мне сказала
Вещая птица, цыганка с вокзала. —
Как ни крутись у судьбы под пятой,
Век тебе маяться, мой золотой.

Будешь скитаться по весям и градам,
В поле искать то, что ближе, чем рядом,
Станешь купцом, но при виде гроша
По кабакам загуляет душа.

В жаркую ночь на Ивана Купала
Встретишь любовь, но покажется мало.
К новой пойдёшь, но и с этой и с той
Век тебе маяться, мой золотой.

И не гляди на меня в укоризне,
Все мы, ромалэ, кочуем по жизни,
Все мы гадаем, что ждёт впереди,
А ты послушай и дальше иди.

Людям не верь — их надежда дурманит,
Глупый обидит, а умный обманет;
В девичьей спальне и в дымной корчме
Помни, что всяк сам себе на уме.

В каждой столице ищи своё племя.
С гордым не спорь — просто дай ему время,
Время любого согнёт запятой,
Будь с ним поласковей, мой золотой.

Где бы ты ни был — на суше ли, в море,
Счастьем плати за вчерашнее горе.
Черные дни пуще прочих цени, —
Свет начинается в чёрные дни.

А коль придёт к лабиринту дорога,
Смело входи, ибо выходов много.
И это главный цыганский секрет:
Выходов много, а выбора нет.

И всё случится, как должно случиться,
И только с волком поладит волчица,
И только сокола выручит высь,
Ну а с собой ты уж сам разберись…»

Ах ты, цыганка, язычница-жрица!
Что натворила ты, вещая птица!
Ткань моих лет расплела в бахрому
И растворилась в вокзальном дыму.

А я остался в толпе на перроне
С каплей сомненья во влажной ладони;
Врёт ли цыганка? А может, права? —
Господи, как же туманны слова!

Но не беда, что дорога в тумане,
Паспорт на месте, билеты в кармане.
Я разберусь, мне одно невдомёк:
Паспорт на месте… А где кошелёк?

Ясный огонь

На ясный огонь, моя радость, на ясный огонь…
Б. Окуджава

Как на Лысой горе, в ночь под полной Луной,
Человек имярек пил хмельное вино,
Танцевал у костра, воровал угольки,
Ждал от ведьмы добра и дождался-таки.

На Днепре, на волне, то варяг, то абрек,
А на самом на дне — человек имярек.
Он не просится прочь, не спешит к образам,
С ним русалкина дочь, изумруды глаза,

Вот вам ясный огонь, вот живая вода,
А я дальше поеду, не знаю куда.

Чайка мчится сквозь ночь, пропадает душа.
Ах, русалкина дочь! — до чего ж хороша!
Колокольчиком смех, и походка, и стать, —
Ведьма хочет наверх, хочет панночкой стать.

Ой, не пей этот мёд! — захмелеешь навек.
По Подолу идёт человек имярек.
На щите его мир, а за пазухой кольт —
Вот те пряники, Дир! Вот гостинцы, Аскольд!

Вот вам ясный огонь, вот живая вода,
А я дальше поеду, не знаю куда.

В стольном городе пир, шапки вымели грязь, —
Чарку пьёт командир, пьёт медовую князь.
Пьёт как надо, до дна. За спиной у туза
Молодая княжна, изумруды глаза.

Вот вам ясный огонь, вот живая вода,
А я дальше поеду, не знаю куда…

Провинция

I
Провинция. Утро. Мужчины, как тени,
с трудом отличая старух от молодок,
плывут сквозь похмелье вдоль ряда строений,
похожих на флот перевёрнутых лодок.

Светило за тучами на небосклоне
мерцает, как жёлтая пятка японца
в дырявом носке. На соседнем балконе
петух, обнаружив наличие солнца

на месте Луны, подражая Колумбу,
пытается выкричать некую гамму.
И машет крылами. И падает в клумбу,
как пьяный Орфей в оркестровую яму.

В газетном киоске бунтует столица.
Титаны и боги дерутся за куш. На
Олимпе кому-то придётся делиться.
Но снова не с нами. Поэтому скучно.

И общество к местным приколам влекомо, —
представьте, ночами, по небу, как птица,
летает главврач сумасшедшего дома.
И он не один. С ним нагая девица.

Богиня ли беглая, ведьма ль – не важно.
При свете Луны аксиомы дневные
так зыбки, что можно легко и бесстрашно
летать и любить, — утверждают больные.

II
Провинция. Полдень. Навоз на асфальте
сияет, как роза в руках лесоруба.
А вот его сын, он играет на альте.
Но любит, как рубит, по-прежнему, грубо.

Под небом, похожим на каменоломню,
парят херувимы в домашних халатах.
Мой папа был Бог! Или плотник? Не помню…
Нас много по пьянке-гулянке зачатых.

Какая порода, такие и чувства.
Мне дочь землемера, за кофеем, кстати,
однажды сказала: «Любовь – не искусство!
Любовь – это подвиг! (в масштабах кровати)»

О, нерасторжимая связь поколений!
О, город, взращённый на грядке посёлка!
Ты всё ещё ставишь меня на колени,
чтоб я понимал точку зрения волка…

III
Провинция. Сумерки. Каждая хата
находится с краю. Зовущим на помощь
ответит первач из глубин аппарата.
Закончилось время. Провинция. Полночь.

Две стрелки слились на мгновенье, как руки,
в молитве за всех, потерявших рассудок
меж пламенем страсти и пеплом разлуки,
слились в ожиданье рождения суток.

Безвременье… Медленно падает с неба
Луна опрокинутой чашей Пилата…
Я должен был быть. Но, наверное, не был.
И снова. Провинция. Где-то. Когда-то.

Примета

Чайка на борт — порт кораблю.
Снятся жуки – значит, Бог даст монету.
Вам повезёт – я Вас люблю,
Вы только в эту поверьте примету.

Но не глазам и не словам —
песне поверьте, — в слезах и в веселье
пойте её. Пойте и к Вам
будет всегда возвращаться везенье.

В горькие дни бед и невзгод,
в час, когда злые сгущаются тучи,
пойте её. Даже без нот,
как запоётся, как птица научит.

Песня моя лучше, чем врач
сердца несчастного вылечит горе.
И будет Вам дождь из удач,
ключик от счастья и радости море.

В мире примет главный секрет,
в том, что без веры их нет, и искусство
верить, и есть главный предмет
в школе, где мудрости учатся чувства.

Встретишь пчелу – будет и мёд,
яблоки к осени, ландыши к лету.
Я Вас люблю – Вам повезёт,
Вы только в эту поверьте примету.

Колокольчик

Я не сужу, не учу, не прошу.
И не служу ни мечу, ни грошу.
И ничего доказать не хочу.
Я колокольчик – я просто звучу.

Просто звучу, без ключей и причин,
словно ручей или пламя в печи.
Я не умею таиться, как тать.
Я колокольчик – я должен звучать.

Мне одиноко и душно в толпе.
Сам по своей я гуляю тропе.
Ноги в грязи, голова в облаках,
я колокольчик в Господних руках.

Я проводник, я последний связной
между звездой и надеждой земной.
Я оттого так свободно звучу,
что только жизнью за это плачу.

И вот пока я звучу неспеша,
рядышком чья-то живая душа
вдруг откликается эхом в ответ,
будто бы в ней зажигается свет.

А миг спустя, уже с разных сторон,
льётся хрустальный, серебряный звон.
Так возникает аккорд бытия,
где самой тоненькой ноткою – я.

И все, кто в музыку ту посвящён,
ищут в себе её вновь и ещё…
А я тихонько звучу в стороне.
И это, в сущности, всё обо мне.

Я

Я — часть когда-то великой державы,
равно достойной позора и славы,
рухнувшей громко, как падала Троя,
я, в настоящем бастард новостроя,
названный мерою всяческой вещи,
миром их взятый в железные клещи,
и, как бронёй, окружённый делами,
связями, бытом, роднёй, зеркалами,
слабый от нежности, сильный от злости,
брошенный времени в качестве кости,
ряженный страхом в одежды героя,
выигравший бой и не принявший боя,
я, без контекста, вне пафоса тела,
смертью себе не кладущий предела,
истинный я, предающий огласке
только свои бесконечные маски, —
что я отвечу на тихое: Кто там? —
в бурю приблизившись к райским воротам,
и для кого попрошу я покоя,
там на коленях пред Вечностью стоя?
Кто я?

Хозяйка

Я ходил по судьбе, как вела стезя,
Брал своё и не думал, кому плачу.
Вдруг на встречу Хозяйка Чего Нельзя,
А в руках у неё всё, что я хочу.

Я сначала за всё предложил ей грош,
А потом и дерзил, и шумел грозя.
А хозяйка в отказ, мол, не то даёшь.
Ты, мне, тем заплати, чем платить нельзя.

У тебя, говорят, есть хороший друг,
Он в беде выручал и в лихом бою.
И невеста твоя краше всех вокруг,
Так отдай мне дружка и любовь свою!

А ещё ты мне батю отдай и мать,
И Отчизну и место, где отчий дом.
В общем, дай мне всё то, что нельзя отдать,
Что войной не добыть, не нажить трудом.

Дай мне небо над золотом спелой ржи.
И последний свой выдох и первый шаг.
А короче, мужик, — отдавай мне жизнь.
Тут я понял – пора и нырнул в овраг.

Я не помню, как лосем вломился в лес,
Как ужом меж болот проскочил скользя,
Но теперь, как попросит душа чудес,
Так и снится Хозяйка Чего Нельзя.

А в руках её ларчик, пудов на семь,
Вот о нём то и грезит весь белый свет.
В том ларце столько счастья, что хватит всем…
Только ты не спеши — твоего там нет.

Чай с лимоном

Ясно солнышко свежим пряником
Улыбается мне в окне,
А я нынче встал рано–раненько,
Чай с лимоном пить в тишине.

Полдевятого, время местное.
Мне пора уже со двора.
А за дверью ждёт неизвестное,
Не такое всё как вчера.

Там на улице девки красные,
Брови чёрные, ножек две,
Зубки острые, взоры страстные.
Знать бы что у них в голове.

Ну, а вдруг они, чернобровушки,
Ночь плясали на шабаше?
А сейчас моей жаждут кровушки…
Ой, тревожно как на душе!

Я люблю людей, но с опаскою,
Человек, он ведь как лото —
То с добром к тебе, даже с ласкою,
А то вдруг побьёт ни за что.

Мужики, так те сплошь разбойники,
Все за пазухой прячут нож.
Хоть ты пеший будь, хоть на боинге —
Зазеваешься – пропадёшь.

Ну, а если зря все сомнения,
И я сам себе западня?
А на улице ждёт везение,
Ждёт и мается без меня.

Солнце кануло в тучку алую.
Млечный путь потёк по окну.
А я всё чайком с мёдом балуюсь
И лимон жую как Луну.

Дождался чудес

Ой, как я ждал с неба чуда себе!
Вынес хлеб-соль, а навстречу дракон.
Начался бой. Я взял верх в той борьбе,
А все сказали, что я – это он.

Стал я домой отходить по следам,
Но с пылу-жару пошёл по чужим.
Вижу — избушка. Я – ближе, а там
Ведьма и мы с ней в обнимку лежим.

И где потом не случался мне дом,
Как бы не путался путь мой земной,
Шёл ли я тьмой или светом ведом,
Всё с той поры было как не со мной.

Будто бы плыли года, как суда,
А я с причала махал им во след.
И не платил ни за что, никогда,
И бед не прожил своих и побед.

А между тем, время, словно зерно,
Крепло и зрело в моей глубине.
И я вдруг понял, что мы с ним одно,
И что во мне его больше, чем вне.

И в этот миг золотой, роковой,
Я, слава Богу, дождался чудес.
И как под мартовский лёд, с головой
Рухнул сквозь облако в бездну небес.

Ангел весны

I
Нарисуй мне путь в полчаса.
Покажи мне профиль звезды.
Взвесь мою любовь на весах –
эта штука легче, чем дым.

II
Я и сам не твёрже гвоздя,
но я помню тайну воды:
В сердце каждой капли дождя
спят в обнимку вечные льды.

III
Дай мне шанс, дай право на лесть,
на ошибки, страх и долги —
ты зажги во мне то, что есть,
и тогда я стану другим.

IV
Паутина – речь паука.
Я о том же, но напрямик:
Бог увидел мир с потолка
и придумал слово «тупик».

V
Мир давно не стоит войны,
но у нас другие дела.
В эту ночь, мой ангел весны,
между нами только тела.

Из Ницше

Канту и Лейбницу

Здесь на любом углу интрига и подвох.
Весь мир сошёл с ума, включая докторов.
Но весь кошмар не в том, что мир настолько плох,
А в том, что это — лучший из миров.

Письма из Осени

О счастье и любви

….Мир театр…
В. Шекспир
….Жизнь моя кинематограф…
Ю.Левитанский.

Так уж сложено однажды
И иначе не сложить,
Поезда торопят граждан
Предвкушая дележи.

У перрона два состава,
Как у стартовой черты.
Ты – налево, я — направо,
Уезжаем, я и ты.

Разъезжаемся навеки,
Как и было решено,
Ты в варяги, а я в греки,
Ты в театр, а я в кино.

Ты — к плите и домочадцам,
Я – на дно, к вину, к стихам…
Только чтобы не встречаться,
Прочь… подальше от греха…

Вот и вся канва сюжета,
Счастья нет. Любовь – обман.
Будто в Лету канул в лето
Бесшабашный наш роман.

Но какая бы дорожка,
Не продолжила мне путь,
Ты теперь моя (немножко),
И я тоже твой (чуть-чуть).

Только имя
В ночном саду падали звёзды…
И, скатываясь по лесенке твоих ресниц,
обжигали мне губы.
Но боль я почувствовал только теперь,
когда невидимые кисти дождя
нарисовали на оконном стекле
твой полузабытый профиль.
Я долго держал в руках
пожелтевший (от осени?) тетрадный листок,
на котором ты написала
всего одно слово,
и в неровном свете уличного фонаря
он казался прозрачным и хрупким,
как тишина осеннего сада.
Но тогда был август.
И грядущая осень лишь в минуты ненастья
отражалась в глазах,
застывая в них, как предутренний сон.

Тогда был август,
до края наполненный ароматом
неведомых трав,
терпким, как тайна первого яблока,
которое ты сорвала для меня.
Ты помнишь этот
прохладный,
леденцовый
привкус последней ночи лета?
Последней…
А утром было недолгое прощание.
И твои глаза стали неразличимы
за сеткой дождя,
как на истёртой временем киноленте.
Ты улыбнулась мне из окна вагона,
и, уже осенний, ветер
бросил к ногам листок,
на котором ты успела написать
только имя…

Кофе с молоком

Всё прошло. Не осталось ни боли, ни фальши,
Листопад засыпает следы на асфальте,
В доме эхо чужих телефонных звонков –
Ты уже далеко.

Заблудившись в аллеях осеннего сада
Почтальоны мои не найдут адресата.
Только ветер припомнит наш давний раскол,
Ты уже далеко.

Если вдруг, разгоревшись, мне выкроят свечи
Из полночных теней твои губы и плечи,
Улыбнусь я и пламя прикрою рукой –
Ты уже далеко.

И не надо грустить – лета не было вовсе,
Я котёнка купил и назвал его Осень.
Я пью кофе, а рыжий мой, пьёт молоко.
Ты уже далеко.

Верить не надо

Застыла природа в прощальном унынье,
Лениво стекает на крыши рассвет.
И листья, и лица, и ливни отныне
Черты вереницы осенних примет.

В саду, золотыми мерцая очами,
Две яблони ветви сплетают во мгле.
Жаль осень красавица только вначале,
Как, впрочем, и все мы на этой земле.

Останутся там, за чертой листопада
Летящие листья, летальный исход
Любви нашей вечной и плакать не надо,
И верить не надо, что это пройдёт.

Цветной черновик уходящего лета
Завесила серых дождей бахрома.
Мы можем раскрашивать нити сюжета,
Но набело всё перепишет зима.

А осень, распавшись на краски и звуки,
Лишь отсалютует прощальным теплом,
Когда, пролистав партитуры разлуки,
Взмахнёт дирижёр журавлиным крылом.

Будет всё хорошо

Сколько руки ни мой – деньги падают в грязь.
Как врага ни жалей – не сотрёшь в порошок.
Визави не включает обратную связь.
Будет всё хорошо.

Из созвездия Рыб, на подводном челне,
Выплывает Садко и опять с барышом.
Счастье едет ко мне, (вертикально) ко мне.
Будет всё хорошо.

Незнакомка в чадре раздаёт чудеса:
Танцы ряженных лун, пироги с анашой.
На букете гвоздик золотая роса.
Будет всё хорошо.

Входит та, что живёт в глубине хрусталя.
Ниже левой груди сшитый наскоро шов.
Площадь круга любви снова меньше нуля.
Будет всё хорошо.

В зазеркалье двойник пьёт бокал пустоты.
За спиной его чёрт с красным карандашом…
Это старый прикол, мне ещё не кранты!
Будет всё хорошо.

А ты пой. И с тобой сложат в хор голоса:
Соловей, «Panasonic», пастушкин рожок.
На букете гвоздик ледяная роса.
Будет всё хорошо.

Книжное

…И, сидя на дереве, я уже не повторю
Имя того, кто назывался некогда мной.
П. Кричевский

Я не знаю достойнее краски, чем белая,
чтобы раскрашивать флаги.
Я бегу от побед, ибо выигранный бой
никогда не бывает последним.
Как заметил Сократ, говоря о надежде
пред судьями в ареопаге:
Только смерти известно, как будет потом,
а всё прочее – слухи и сплетни.

Только смерти известен мой истинный страх
и понятны причины отваги.
И поэтому к жизни сегодня бессмысленны просьбы
и встречные иски.
Как любил повторять архивариус: книга судьбы –
это наши бумаги:
Фотографии, письма, открытки, попытки стихов,
долговые расписки…

Я смотрю на себя через призму бумаг
и, всё чаще, пугаюсь барьера
между мною и тем, кто копил, собирал,
там, где я лишь теряю и сею.
Как однажды подумал бродяга Улисс,
полистав на досуге Гомера:
Человек бы не вынес и йоты того,
что поэт приписал Одиссею.

Нет, я там был другим. Я там брёл наугад
и, за воздух цепляясь руками,
убеждал сам себя, что Господь дал мне крылья,
как ветер воздушному змею.
Так Раскольников верил, что небо везде
и что прятать улики под камень
бесполезно. Любому. Но только не мне, —
ведь я право на чудо имею!

Да, я там был другим. Там я бился в сетях бытия,
сотрясая планету!
Но уже отползаю обратно, во тьму,
будто доисторический ящер.
Как смеялся на рынке один часовщик,
на фальшивую глядя монету:
Здесь у нас, кроме прошлого, нет ничего,
что бы стоило звать настоящим.

Мне давно не враги те, кто с яростью пчёл
от меня защищали свой улей.
Я боялся их жал, а сейчас мне их жаль
и глаза их как серые пятна…
Как воскликнул на видео Дракула,
раненый в сердце серебряной пулей:
Я спешил к вам, сгорая от жажды любви,
но, похоже, был понят превратно…

Я теперь нелюдим. Я стал другом лугов:
одуванчиков и незабудок.
На плече моём птица и после грозы
мы на пару поём и летаем.
Как писал на песке дневника Робинзон:
Может быть, я теряю рассудок,
но когда на мой остров пришли рыбаки,
я сказал, что он необитаем.

Я вчера ещё сам себя связывал с миром
десятками трепетных нитей.
А сейчас не хочу. Не хочу.
Но тащу на себе эти тяжкие цепи.
Мне приснилось, что я Чжуан-цзы;
я в глубинах огня… в эпицентре событий…
А вокруг, будто снег,
навсегда заметающий эту Вселенную пепел …

Ну, а если о жизни, то я бы и дольше
её исполнял приговоры,
Ведь она мне на всё, что я вправду просил,
отвечала – конечно же, можно!
Как признался мой ангел-хранитель,
сдавая дела адвокату из горней конторы:
Внешне, он, как цитата, похож на Творца.
Но работать с ним было не сложно.

Первый бард

Был бы голос! Ну а песни
Запоются! Ничего!
Д.Самойлов

Петь я горазд,
Только вот голоса нет.
Феогнид

В краю оливок и маслин жил бард. Он звался Лин.
Его папаша был кентавр, а мама – соловей.
Он пел так сладко, будто мёд густой и вкусный лил,
А на кифаре и дуде Орфея был резвей.

Зато сосед его Геракл был ратных дел мастак.
Он гнул быков и львов душил, рукою силача.
Он ел и мускулы качал, копя себя для драк.
И, встретив Лина на тропе, пугал его, рыча.

Я знал многоборца – он вечно был занят борьбой.
А дар стихотворца воздушен, как шар голубой.

Но как-то Музу повстречал Геракл у ручья
И всё в ней радовало глаз, и всё будило пыл.
И он схватил её за всё и молвил – будь моя!
Но тут вдали заржал Пегас – и Музы след простыл.

И стало тихо, и герой прозрел в той тишине.
И в дом к соседу поспешил, мол, дай мне песен, бард!
И тут же взял кифару в плен и вдарил по струне,
Как в битве бил полки врагов, когда входил в азарт.

Я видел атлета – он был от себя без ума.
А Муза поэта всегда выбирает сама.

Судьба, сведя бойца с певцом, меж ними вбила клин,
Увы, сказал Гераклу Лин – ты бездарь и дурак!
А тот вскипел, как бурный понт… И вот в Аиде Лин.
Его кифарой по башке сразил герой Геракл.

Ну, а затем в лесу глухом, при свете светлячка,
Он взял с лихвой от Нимфы то, что Муза не дала,
Такие были мужики и нравы в те века,
А доля барда и сейчас всё также тяжела.

Мы все тут при деле, в поту, засучив рукава.
А бард в беспределе безмолвия ищет слова…

Абсолютный отражатель

Мы решали наше дело кулаками.
Враг с недоброй миной прыгал вправо, влево…
А я бил и думал: вот машу руками,
А внутри меня ни страха нет, ни гнева.

Там покой, с которым ссориться опасно,
Там бездонны чувства и огромны мысли.
И когда я говорю, что жизнь прекрасна,
Это я в ином, а не в житейском смысле.

И себя, бросая в битву без остатка,
Неприятный мой не знает неприятель,
Что внутри я тайна, мистика, загадка,
А снаружи абсолютный отражатель.

И когда я ненавижу, это значит,
Такова любовь того, кто дышит рядом.
А он мерзко так ругается и скачет,
И в глаза мои тревожным смотрит взглядом.

Он устал, я вижу, как ему не сладко,
Без моих объятий и рукопожатий.
И тогда приходит страшная догадка,
Что противник мой такой же отражатель.

И его гримасы, подлости, укусы,
Некрасивые манеры и движенья,
Это всё мои достоинства и плюсы,
Разумеется в зеркальном отраженье.

И в отпущенные нам земные сроки
Мы всегда найдём причины для сражений,
Ибо истины утеряны истоки
В бесконечности взаимных отражений.

В каждом споре, мы твердим одно и то же,
И себя в чужих устах не понимаем,.
Боже мой, как абсолютно непохоже,
Мы друг друга абсолютно отражаем!

Я простил бы и тирана, и паяца,
Я любой победе предпочёл бы жалость,.
Но порой ужасно хочется взорваться,
Чтоб во мне уже ничто не отражалось…

А вокруг большое и глухое небо,
И к нему нет ни отмычки, ни симсима,
И я думаю, вгрызаясь в корку хлеба:
Жизнь прекрасна, только жить невыносимо.

Беспокоюсь

В берлогах Сибири проснулись медведи.
В Нью-Йорке пытались клонировать совесть.
За стенкой поют и дерутся соседи.
А я беспокоюсь.

Я в жутком волненьи хожу по квартире,
Смотрю в телевизор — ну, сколько же можно!
Скажите скорей, что хорошего в мире!
А в мире тревожно.

Удельного князя лишили удела,
Гагары загадили Северный полюс,
Казалось бы, вроде, какое мне дело?
А я беспокоюсь.

Жена говорит, что я псих, неврастеник!
И письма мне клеит на телеэкране.
Я нужен ей только для секса и денег,
А я многогранен.

Я тонкий ценитель кино и театра,
Я песни пишу на серьёзные темы!
И, кстати, я был у врача – психиатра,
Там те же проблемы.

А диктор кричит, что беда на пороге,
В Непале на гуру напали гурманы!
В Бомбее поссорились кобры и йоги,
А в тундре шаманы.

Опасность повсюду, но где же причина?
В каком я её должен видеть ракурсе?
В постели жены незнакомый мужчина,
Он тоже не в курсе.

Газеты толкуют о порче и сглазе,
А мне уже ясно — я падаю в бездну —
Сегодня на финском сижу унитазе,
А завтра исчезну.

И нет мне иного лекарства от века,
Чем бегать в избушку к зелёному змею,
Он добрый, он может понять человека,
А я не умею.

Я вижу людей, их тревожные лица,
Жестокие споры, нелепые позы,
И думаю, Боже! Зачем я не птица,
Не ветка мимозы.

Зачем я смотрю с беспокойной тоскою,
На эту сумятицу свадеб и воен?
Вот был бы я бабочкой или рекою, —
Я был бы спокоен.

Как славно быть сразу и целым и частью!
Бушующим морем и тихим причалом,
Звеном бесконечности и в одночасье
Концом и началом.

Как просто быть крохой живого потока!
Пыльцою и полем, где травы по пояс!…
Но я – только я, мне всегда одиноко.
И я беспокоюсь.

Откровение

A-a-a! A-a-a!
Deep Purple, Child in Time

Жизнь устроена так:
Колыбель — и могила.
И надежды хрусталь…
И судьба* с кирпичом…
А над всем, в небесах,
Ослепительный Гиллан,
Он парит и кричит.
Я не знаю о чём.

*судьба – рок, хард рок – тяжёлая судьба

Гражданская война

Ой, как бросил в облака
Ветер лист берёзовый —
Стала реченька- река
Вся от крови розовой,

А как бросил в неба синь
Ветер лист осиновый —
Я упал в траву полынь,
Возле неба синего.

То ли сон мне, то ли явь –
В небе тучей вороны,
А за шаг от неба – я –
Руки ноги в стороны.

А вокруг вповал бойцы,
Все как черти смелые,
Удальцы да мертвецы,
Красные и белые.

Где же, где войне предел?
Где найдёт свой край она?
Дома нынче тыща дел,
Там все ждут хозяина.

Там под осень голова
Тяжела у колоса.
Там жена моя — вдова,
Певчий птах без голоса

Мне сейчас бы с ней гостей
Угощать под вишнями,
А я лёг спиной на степь,
Как в ладонь Всевышнего.

Я упал и кинул взгляд
В небеса прекрасные,
А там ангелы летят
Белые и красные…

Поэт

Жил да был поэт на свете. Он бросал слова на ветер,
ни за что был не в ответе, хоть и слыл за мудреца.
Выпивал, страдал мигренью, скукой, сплином, просто ленью.
И лишь только вдохновенью отдавался до конца.

Он был браком не обужен и властям страны не нужен,
ибо жаждал тех жемчужин, что снаружи не видны.
О питье забыв и хлебе, лодки быта бросив греби,
он взлетал на самый гребень жаркой творческой волны.

И уж там значки-крючочки, запятые, буквы, точки,
он в такие строил строчки, будто это плоть и кровь
мироздания, где мера бытия не вещь, а вера,
вера в то, что смерть — химера, и что всех спасёт любовь.

А потом, проснувшись поздно, он, земной уже, не звёздный,
всё смотрел с ухмылкой постной на стихов убитых рать.
И с годами стал всё чаще в поле пропадать и в чаще,
словно сам решил звучащей, певчей частью мира стать.

И однажды канул в дымку: снял с иглы судьбы пластинку,
превратился в невидимку, как зимой в лесу листва,
Не осталось ни мигрени, ни жемчужин в грязной жмене,
ни следа, ни даже тени, — ничего, одни слова.

Чай с Надеждой

Я на долю не сетую, если не получается.
Лишь поплачу, случается, да напьюсь иногда.
Ведь беда от везения тем уже отличается,
Что везенье кончается, а беда – никогда.

А беда, баба хитрая, свои пакости-гадости
Спрячет под половицами, прикопает в углу
И затихнет до праздника, до большой моей радости.
Ну, а там уж, как водится, первой сядет к столу.

Я уже к ней и ластился, и вступал в препирательства,
В дом чужой выпроваживал, в чаще путал следы.
Но когда бы в судьбе моей не одно обстоятельство,
Я б давно на посылках был у хозяйки беды.

Так позвольте же, граждане, вам открыться по случаю
И насчёт обстоятельства намекнуть невзначай.
Я всю ночь пил с отчаянием водку горькую, жгучую.
А с утра мы с надеждою сладкий кушаем чай.

О, да!

И увидел Бог, что это хорошо…

Мне понравилось, Боже, творенье твоё.
У тебя получились: деревья и травы,
Облака над рекой, водомерки, купавы,
И, особенно, неба ночного шитьё.

Мне понравился, Господи, рук твоих труд.
У тебя гениальными вышли пейзажи,
Океанские шири и горные кряжи,
И на веточке вешней живой изумруд.

И когда бы я золота мощи не знал,
Я бы думал, что сада цветущего братство
И являет собой ту вершину богатства,
Пред которой тускнеет любая казна.

Я забыл насекомый и птичий язык,
Я стою среди щебета, стрёкота, гуда,
И не помню, Создатель, кто я и откуда,
Но мне нравится музык твоих переклик.

Я любуюсь букашкой, пичугой, ручьём,
И уже собираясь на выход с вещами,
Мятый, битый и гнутый шепчу на прощанье:
Мне понравилось, Господи в мире твоём!

Я иду в неизвестное мне никуда,
В абсолютный отказ, в апогей отрицаний,
И всем будущим «нет» вопреки восклицаю:
Мне понравилось, Господи! Господи, да!

Морщинки сомнения

Я пришёл к ним в одежде злодея,
А они мне на хлебушек дали.
Я сознался во всём, что содеял,
А меня всё равно оправдали.

Я пылинкой летел в круговерти,
За метлой самой лучшей из женщин.
Я уже что-то знаю о смерти,
А о жизни, всё меньше и меньше.

Очень вертится шар под ногами,
Как–бы время не вышло из круга.
В Древнем Риме мы были врагами,
Мы не можем уже друг без друга.

Мы давно в эти игры играем,
То зовём, то жалеем, то плачем,
В сотый раз сто рублей наживаем,
И всё платим, и платим, и платим…

Но, бывает, в минуты иные,
Мы с тобой вспоминаем о Боге,
Говорим, что за беды земные,
Нам на небе воздастся в итоге.

Но не так, не сполна, не сторицей,
По-другому, ведь Бог – это больше.
А нам нужно любить и молиться,
И не ведать о замыслах Божьих.

Мы пьём чай и ведём разговоры,
Об истоках земного на небе,
И не видим, что из дому воры,
Уже вынесли вещи и мебель,

Потолок растащили и стены,
Хляби, тверди и звёздные звенья,
Ангел мой, мы одни во Вселенной!
Как тогда, до начала творенья.

И тела наши чище кристалла,
И лишь души взаимно влекомы …
Не такого меня ты искала,
Да и, в сущности, мы не знакомы.

Мы всего лишь морщинки сомненья
На челе утомленного Бога,
И ему ни к чему наше мнение,
У него и без нашего много.

Предчувствие снега

Было солнечно, но ветер ледяной  —
злой, колючий ветер северных морей,
со студеной в бурю венчанный волной,
штормовой лихой арктический борей,
сверху видевший затерянный в снегах
тракт, ведущий от барака на рудник,
бивший в лунный бубен в дальних округах,
где шаманы и медведей белых рык,
побратим обильных бивнями моржей,
ни царя вовек не знавший, ни судьи,
тучи строивший в аккорды этажей,
в пасти фьордов гнавший викингов ладьи,
свой в краю оленеводов-пастухов,
где в ночи звезда пылает Альтаир,
зодчий вьюг, знаток алмазов и мехов,
и полярного сиянья ювелир,
обтесавший тыщи скул и сотни скал,
как собака в кость, вгрызавшийся в гранит,
диких айсбергов суровый адмирал,
королевы снежной нежный фаворит,
разорвавший южных цепкое кольцо,
смявший натиском зефиров караул —
безнадежнозимний
ветер
дул в лицо,
было солнечно, но с норда ветер дул.

Навсегда

Я не просил иной судьбы,
Я до конца сражался с этой,
В мои желания одетой,
Горячей от моей борьбы.

И пусть я в ратном деле был
Скорей подвижник, чем умелец,
Но я поверг десятки мельниц,
И сотни призраков побил.

И оттого к исходу лет,
Как триумфатор перед строем,
Я чувствую себя героем,
Слегка уставшим от побед.

И допивая свой коньяк,
Портвейн и прочие нектары,
Я, мудрый, опытный и старый,
Хочу сказать о жизни так:

Во-первых, время… Годы… Их
уходы мне терзали душу,
И словно выход рыб на сушу
Меняли мир мой. Во-вторых,

В том мире был избыток зла,
Обид, печалей и тревоги,
А в-третьих… В третьих, жизнь в итоге,
Что обещала, то дала.

И я стою среди всего
И думаю: Зачем всё было?
Зачем ты жизнь, меня любила?
А била? Била для чего?

Я понимаю, что ответ
Не прозвучит, ни тут, ни свыше,
И я вернусь, откуда вышел,
Таким же, как пришёл на свет.

И приближаясь к рубежу
Той области, где всё иное,
Я на межу кладу земное,
И ухожу, и ухожу,

И уходя, сквозь облака,
Шопена слышу… бормотанье
попа над гробом… причитанье
вдовы… удары молотка…

Мотора гул… шум городской…
Посуды звон в молчанье строгом…
И, наконец, — Давайте, с Богом!
Не чокаясь, за упокой!

Потом опять… потом ещё…
Ещё… и громче разговоры,
И речи веселей, и взоры,
И слёзы вытерты со щёк.

Ну, вот и кончилась беда!
И кто-то рядом со вдовою
Уже твердит – живым живое…
Жизнь продолжается. О, да!

Жизнь продолжается и я,
Её подхвачен фейерверком,
Взмываю в небо, чтобы сверху
Взглянуть на радость бытия.

И допарив до серебра
созвездий, я кричу оттуда:
Здесь тоже жизнь! Ребята! Чудо!
Жизнь продолжается! Ура!

Жизнь продолжается… Хотя
зачем? Нет. Нет, с меня довольно!
А то мне снова будет больно
И страшно у неё в когтях.

Я выпил чашу бытия
До капли, до предела тела.
Лети, душа, куда хотела,
Найди там рай себе, а я…

И я сигаю в никуда
Как зайка в лодочку к Мазаю
И, слава Богу, исчезаю
Как время, то есть навсегда.

С мечтой о тебе

Я искал тебя в толпах весёлых людей.
Заходил в кабаки в колпаке скомороха,
В круге песен моих и шутейных затей
И пропойцам и нищим бывало неплохо.

Мне они предлагали весёлых подруг,
Искушенных в науке постельного боя,
А мне в полночь глаза твои чудились вдруг
На залитых хмельными слезами обоях.

Я искал тебя в городе мудрых людей.
Им пришлись по нутру мои точные рифмы,
И совет был отточен, как скол на слюде:
Ты бы в логове рифм поселил логарифмы!

Мне они предлагали дойти до основ,
Просчитать мирозданье, не верить приметам,
Но в задаче моей из всех чисел и слов
Только имя твоё совпадает с ответом.

Я искал тебя в стане отважных людей.
Ими выбор мой был осуждён и развенчан,
Ведь они под породу и масть лошадей
Подбирали одежды, знамёна и женщин.

Амазонок, на миг предназначенных мне,
Бог ристалища вёл по ночам к изголовью,
Но я так и не смог объяснить им вполне,
Что за тёмную страсть называю любовью.

Я искал тебя долго. В угоду судьбе,
Я растрачивал дни и разменивал годы.
И чем дальше, тем чаще дорога к тебе
Мне казалась прекрасной дорогой свободы.

Но однажды в дороге мне встретилась ты,
И я понял, коснувшись тебя осторожно,
Что, касаясь тебя, я сжигаю мосты,
И мне стало тревожно, впервые тревожно.

Я искал тебя долго. И рад был найти.
Но кто скажет к беде это или к удаче?
Мне с мечтой о тебе было просто в пути,
А с тобой я не знаю… С тобой всё иначе…

Лечу стихами

I
Монах живёт грехами,
Боксёр тиранит грушу,
А я лечу стихами
Свою больную душу.

Она во мне, калеке,
Больна от энтропии,
И ни в одной аптеке
Нам нету терапии.

Врачи страшней, чем волки,
В глазах у них коварство.
И лишь на книжной полке
Я нахожу лекарство.

II
Когда меня, к примеру,
Смущает счёт кукушкин,
Мне возвращает веру
в бессмертье вечный Пушкин.

А если одиноко
И тень ползёт из мрака,
Я свет ищу у Блока,
А цвет у Пастернака.

Когда в душе тревога,
Мне Заболоцкий в тему,
Он действует как йога,
На нервную систему.

А в час, когда мне скучно
И все меня ругают,
Мне Чичибабин, Кушнер
И Бродский помогают.

В похмельные болезни
(тут опыт мой бесценен),
Всех снадобий полезней
Высоцкий и Есенин.

А если с пылу-жару
Мой брат идёт на брата,
То надо брать гитару
И петь стихи Булата.

Я поступил бы странно,
Поставив знак пробела
Там, где должны быть Анна,
Марина, Юнна, Белла.

И уж совсем по свински
Забыть по дилетантски,
Как лечат Баратынский,
Тарковский, Левитанский.

Мной Маяковский — воин,
Трибун и вышибала
За крепость удостоен,
Как спирт, наивысшим балом.

Такая же оценка
Певцу природы Фету,
И Жене Резниченко,
Любимому поэту…

III
Ной умирает в Хаме,
Сизифу снятся глыбы,
А я лечу стихами
Больной души ушибы.

Мне тяжко века бремя,
Меня гнетёт эпоха,
А где-то в это время,
Кому-то тоже плохо.

И он, поддавшись мигу,
Духовной смят волною,
Снимает с полки книгу
И душу лечит мною.

IV
Поэтому, спасибо
Вам беды и мытарства!
И вам печали, ибо
Вы — яд и вы — лекарство.

Вам, горести, спасибо!
И вам, удары доли!
Я был бы нем как рыба,
Когда б не выл от боли.

Потери и разлуки –
Всем вам благодаренье! —
Я после каждой муки
Пишу стихотворенье.

…Душа за облаками,
На небе ищет стаю.
А я лечу стихами.
А я лечу. Ле-таю…

Ангел вечерний

Мир был расчерчен на классики мелом,
Я шёл по улочке с девочкой в белом,
В самом начале, за дальним пределом,
Там, где печали и беды пробелом,
Мы были счастливы с девочкой в белом.

Лето к другим унесло меня краскам,
Я вёл сраженья за женщину в красном.
Долго, бессмысленно, но не напрасно,
Ибо и вправду была ты прекрасна,
Умница, грешница, женщина в красном.

Ходики в сердце стучат обречённо,
Вот мы и встретились, женщина в чёрном.
Локон серебряный, лик утончённый…
Мне лишь тобой быть навеки прощённым,
Ангел вечерний мой, женщина в чёрном.

Читайте ещё стихи Игоря Касьяненко  — из книги «Идеальный побег» на русском языке

На украинском языке — Ігор Касьяненко Вірші

Ігор Касьяненко

***

 Nihil omnino

Очі чаклунські твої, мов ти капала в них беладону.
Вуст пелюстки обіцяють сміливцю шалену пригоду.
То коло Тиси я сню між зірок тебе, то біля Дону —
ти ніби гола, але в недосяжну одягнута вроду.

Манна фантазій моїх, твоя ласка — смола тамариску.
Лиш мені пасмо волосся путтям до таємного гроту.
Дороговказом трикутним залиш його ти там, а риску
пристрасті зараз даруй, ще і ніжності дай мені йоту.

Я не второпаю й досі по правді, що маю шукати:
папороть в ніч на Купала, любисток чи сонячну руту.
Вірші в палких надсилати листах чи байдужі дукати?
Воду цілющих джерел п’ю в тобі я чи п’яну отруту?

Мрії про тебе дурманять, мов Кіркин узвар з мандрагори.
Я чепурю тебе в них, як на свято зимове ялину.
Хай відкривають красуні скарби свої та надра гори.
Я саламандрою дикою у твоє полум’я лину.

Ти – це життя, що вирує, як сік в березневій березі.
Стовбур той сік обтікає, немов твою ніжку панчоха.
А коли ти поза зоною – я наче ніж, де на лезі
ані добра, ані ні зла –  nihil omnino — зовсім  нічого.

15.04.2023

***

Квітень 2023

Тричі вимитий день. Семиструнна веселка.
В головах у дерев молодої весни голоси.
На розкладках буття є часи черепахи й метелика.
І це різні часи.

Є доба для життя і така, що руйнує будинки,
мрії, долі, тіла… де в проваллі на календарі
зупиняється світло, не йдуть, хоча й ходять годинники,
як у чорній дірі.

Ніч мов річ у собі. Раптом рев гучномовця.
Знову аспід-сусід засилає пекельних послів.
Є слова мов гачки для думок і думки, що не ловляться,
бо нема для них слів.

Світ рятує любов – ніжна та ілюзорна.
Між насущних скарбів справжні тільки плоди та бруньки.
І та нива рясна, що молитвами й трелями зорана,
де як зерна зірки.

У сомнамбул відбій. Ясне сонце зі схрону
випливає і сяє, мов щойно завершений вірш.
І укотре новий космос ліпить із топосу й хроносу
Той, у кого ти віриш.

6.04.23

***

Терра арткогніта 

Я  мідні труби чув і свист, майдан і форум.
І мов змію тягнув за хвіст непередбачуваний зміст
мистецьких форм.

Зі старту брав  шалений темп, жадав джекпотів
прожив і втілив купу тем, а зараз думаю про те,
що буде потім.

Я бачу слід за літаком – жуком летовищ.
І красних панночок в коко шанелях там, де катакомби
бомбосховищ.

Цікаво, у світах нових та сама гра ще
триває? Чи Творець живих із попередніх складових
вже ліпить краще?

Чи відчуває взагалі відповідальність
Бог за жахіття на Землі? Чи стрижнем в першоджерелі
є надреальність
фантазій,
вічний вир ідей, спіраль уяви,
що в ритм гуртує і веде тварин, рослини і людей,
зірки й заграви.

Це всесвіт наш, але не це кінцева спроба —
і буде ще і ще кільце, бо Деміургом тут процес,
а не особа.

Він ліпить правду й кривду, біль і насолоду
із однієї суті, й хміль натхнення з меду робить сіль,
з бридоти вроду…

Правдивим є лише німе, шановний суде.
Годинник ходить, вітер дме. Щось буде далі, після сме…
Щось далі буде.

22.02.23

***

Пісня метелика про смисл буття

Бог нитку дав подій намисту,
щоб не розпались ланки змісту
і я шукав у міру хисту,
як соло солі у воді,
той смисл, що все тримає і не
тотожне зв’язує в єдине.
Та заважало швидкоплинне:
пророки, генії, вожді…

Людина – твар такого штибу,
ледь зловить в невід відьму-рибу,
вже гроші просить і садибу,
в той час, як справжня ціль путі
проста, як у садочку вишні –
водночас і земні, і вишні,
чий цвіт у травні – ми колишні,
а кісточки – ми в майбутті.

Я написав (шкода не витер)
не так вже і багато літер,
натомість викинув на вітер
без ліку слів і кожне з них —
мов лист пожовклий, що в негоду
летить під ноги пішоходу
і вірить що здобув свободу
від віт умовностей  земних.

А разом з ним на долі соті
цю мить продовжує в польоті
краса як виклик тліну плоті
на тлі осінньої сльоти.
Багатий злидаря вмовляє,
що дух святий і у нуля є,
і десь у вічності кружляє
душі метелик золотий…

15.02.23

***

Легенда

Де цілий рік природа плоди носила й квітла
жили заможні, вільні прекрасні Діти Світла.
Водночас різні й рівні – у праці й за столом.
І сонячним укриті, і зоряним крилом.

А по сусідству  прірва чаділа зла й глибока.
За князя там був  Морок, а за суддю — Морока.
І хто необережний в той чад робив хоч крок,
ніколи вже не бачив ні сонця, ні зірок.

Та попри варти й чати, малі мороченята,
що темряви самі ще не вміли спричиняти,
за грою якось раптом забігли за межу,
хоча і чули жахи про сторону чужу.

І тут на них натрапив пустун промінчик сонця,
що звичку мав стрибати у вічі незнайомцям.
А далі, як у серці для світла місце є,
мов скельце на люстерці той сонечком стає.

І ось біжать додому малі мороченята,
і сяють ясним світлом дитячі оченята
на весь тамтешній морок, на всю оту біду.
З того початку, браття, і я свій рід веду.

13.05.22

***

Літак

У звичайному місті, де все, як усюди,
на краю Ойкумени жили собі люди.
Назагал не святі, бо усі ми тут грішні,
зі своїми святами, новинами й грішми.

З ранку бігли у справах, жили свої долі,
а надвечір збиралися в теплому колі.
Готували вечерю у затишку-тишку
І під  книжку чи фільм засинали у ліжку.

Кожен день мав мету особливу і смак.
А вночі прилітав літак.

І сиділо там тіло в кабіні пілота.
Зовні – майже людиноподібна істота.
Нехвостата, безрога, ще й з іменем Саша.
А всередині – сморід пекельний і сажа.

Тіло кидало бомбу, вбивало й потому
трохи втомленим батьком верталось додому.
І не чуючи зойків людських і прокльонів,
діточок цілувало:  Матвєя та Льоню.

Саша в принципі знав, що він жах і біда.
Та хохлів не було  шкода.

Саша спав. А по той бік межі  Ойкумени
затихали потроху тривожні сирени.
І кому пощастило, практично в безпеці
повертались в оселі свої не фортеці.

А на ранок життя дарувало їм знову
пересічних турбот метушню кольорову.
І були вони, боже, безцінні, не сірі,
ті веселкові миті, прожиті у мирі.

І здавалося вже назавжди буде так.
Та вночі прилітав літак…

***

 Не знаю 

Неси мимо того свій сум і біду,
хто  смуток свій сам подолати не в змозі.
А біля щасливого стишуй ходу,
якщо поталанить  зустрітись в дорозі.

Про горе своє, навіть не натякай.
Розпитуй, немов би про вітер в задуху
що рухає щастям людським і яка
на вдачу зоря провідна  його руху.

Нехай тобі стане терпіння і слів,
як їх вистачає укотре і знову
бджолі, що питає бабок та джмелів
і бедриків стрічних про квітку медову.

Вживайся у щастя, як саджанець в ґрунт,
вбирай його, всотуй, і щастя поволі
зіллється  з тобою, мов потяг і пункт
призначення в миті  взаємної долі.

А далі тримай його що буде сил
допоки цвіте, плодоносить і в’яне.
А потім  ти сам собі ради даси,
бо що там за краєм – пробач, але я не…

***

Чарівний гарбуз 

Ти мовчки винесла мені із льоху гарбуза.
І гавкнув пес, і каркнув грак, і мекнула коза.
І по щоці моїй скупа скотилася сльоза.

Я ніс городину оту, як гіршу із відзнак,
та зацікавився в путі, бо  зголоднів однак,
який відмова взагалі жіноча має смак.

До того ж, завдяки, забув якому, мудрецю,
я знав, що мудрий, навіть як  отримав по лицю,
завжди з поразки має зиск і профіт по кінцю.

І я тоді, бо «за» були  і розум, і живіт,
з образи, тобто з гарбуза, зварив собі обід
по-холостяцькі , як Господь творив наш білий світ.

Я в горі кашу з маслом  їв і голос був мені,
щоб залишив домовику насіння на вікні.
На підвіконні тобто. Ну, а що, чому б і ні?

А ранок ніби діжку див у хату закотив,
і соловейку в унісон замуркали коти,
коли торканням ніжним сон мій перервала ти.

І я зметикував, чому пройшла гроза-буза.
Бо бачив, хто хитрющий і вдоволений луза
у тебе, мила, за плечем насіння з гарбуза…

***

 Балада про вільну райдугу 

Ми там жили, де майже всі пани та пані
куди б не йшли, робили кроки тільки вверх.
І про життя такі детальні мали дані,
мов їм відкрив пароль в адмін сам Цукерберг.

Цупкі господарі, кравці хазяйновиті —
собі кармазин ріжуть, а чужим рядно —
вони на вітер не кидали гроші й миті,
а у добро вкладали, себто у майно.

А ми удвох з тобою райдугу носили,
точніш, вона між нами сонячна жила
і струмувала током радісної сили,
в одне об’єднуючи душі та тіла.

У ліжку, в лісі,  у кав’ярні чи на пляжі
вона оточувала місце наших втіх.
І вколо нас хороми створювала княжі,
невидні зовні для байдужих та чужих.

І тут я мав би відпустити вірш як птицю
і в поцілунку розчинитися новім.
Але кохана, дай  іще я таємницю
усьому світу – бо  поет же  — розповім.

Хай люди знають, що коли, прогнавши хмару,
на небі райдуга-веселка виграє,
то це кохання, що, як знайде собі пару,
щасливим стане, точно, мов твоє й моє.

***

Балада про радіо

Хто в курсі, той знає – у дальній мандрівці
закоханим рай у приватній автівці.
Погода сприяє. Лунає FM.
Там звуки старанно виводять музики,
ті ллються, швидкі та повільні, як ріки.
А я дослухаюсь до змістів і тем.

Та як би я не налаштовував хвилі —
усюди  пісні про стосунки немилі,
де ніби було, але ні – не збулось.
Кохана моя, як же нам пощастило,
що ти, моє сонечко, теж полюбила
мене, а не іншого бозна-когось.

Я змінюю хвилю, що скиглить і плаче
на ту частоту, де кохана — це наче
коштовність, яку не віддай, не позич.
І хоч твоя врода мене до нестями
окремими також доводить місцями,
але ти для мене життя, а не річ.

Життя, де між нами у будь-яку пору
чи з ліжка, чи просто з присутності поруч,
з мовчання, зі слів випадкових і трас
щоразу  таке неземне виникає,
що всесвіт на наші  інь/ян замикає
і створює заново простір і час.

А ось і FM , що із нами у змові,
де крутять лише іншомовні  й фірмові.
Тепер ми безжурно долаємо путь.
І з кожної хмарки небесні патрульні,
хупаві, мов після відвідин цирульні,
парадними крильцями честь віддають.

***

За мить до…

Ти взагалі для душі чи для плоті?
Очі твої – не глухі ж бо кути.
Я рівновагу тримав, як на дроті,
та цирк поїхав і я у польоті!
Мила, а далі? А далі куди?

Тіла бажаєш – бери моє тіло!
Прагнеш душі – і душа в мене є.
Тільки дай напрям, чого б ти хотіла:
Щоби нестримним я був, як Аттіла
чи щоб ширяв, як брати Монгольф’є?

Сила тяжіння чим ближче, тим  дужче
І вже все суще – одне цілува…

О! Ні!.. Не тре!… Лю… так… ще…ще!  О!…  Лю!…Ще!….

І ось нарешті первісне, цілюще
те, про що зовсім безсилі слова.

***

 Борг

Ворог на ділі переможе тоді,
коли ти станеш на нього схожим.
Справа не в цілі, а у методах дій
і в ототожнені зла з ворожим.

Варт уявити, що з тобою уся
спільнота істин — ліві й праві…
І ти миттєво перетворюєшся
на антитезу власній уяві.

Навіть якщо ти гору взяв у борні
за жінку, збіжжя, маєток, грушу,
переконайся для початку, що ні
на йоту власну не здужав душу.

Твій супротивник – не довершене зло,
а тільки привід, котрого сутність —
виклик тому, що у тобі  вже було,
та не являло  свою присутність.

…Так мою звагу обернув нанівець
харциз, який цю промовив  штуку.
І я віддав  йому за те гаманець
ще  і подякував за науку.

А у шинку, де різний люд пив і їв,
тому що Бог все бачить і бачив,
той хлоп позичив мені гроші мої,
а потім випив ще й борг пробачив.

***

Вест-Індія

В мені над нуртом мар і підсвідомих мрій,
як у час пік в метро, турбот вирує рій.
І ще одна пікантна тема допіка:
Ти, квіточко моя, всередині яка?

Цікавлюся я цим, як Місяцем Пінк Флойд.
Не так, як Пірогов чи навіть Зігмунд Фройд.
Я розуміння скарб волію віднайти:
Чому щасливий я, коли щаслива ти?

Але тут є нюанс. Я наче у sweet dreams,
як розкошуєш ти зі мною, а не з кимсь.
А ще я на коні цілком і зокрема,
якщо ридаєш ти, коли мене нема.

Ну тобто ти в душі пробуджуєш таке,
що тягне водночас у свічку і в піке.
А далі уяви диполя полюси:
Отелло або Дант – кому себе даси?

А як вони в мені  за верх ведуть бої
Та у два боки гнуть під принципи свої?
А все тому, що є в твоїй природі щось,
від чого і в раю спастися не вдалось.

Тому голуб мене і ваб, і спокушай,
що все твоє – моє: і тіло, і душа.
Допоки я дивлюсь – голуб мене, голуб –
на тебе, наче на Вест-Індію  Колумб.

***

Блюз

Все тече, як речуть Геракліт і наука гідравліка.
Я стою під дощем і мов Дарвін міркую, що час
має щось у собі від гепарда і дещо від равлика,
тобто Бог сотворив його трохи пізніше ніж нас.

А спочатку ходячих зліпив і повзучих з летучими,
і  пливучих з квітучими браттями – теж бо живі.
І дав простір усім із рівнинами, прірвами й кручами.
І зрадівши, сказав про Творіння своє: «С’est —  la vie!»

Та як тільки-но простір вітальними сповнився рухами,
знизу стали надходити слушні питання від мас:
«Хто прудкіший за кого? – із іклами той чи хто з вухами?»
І тоді Бог створив у додаток до простору  час.

І хоча витлумачення й вичерпне часу означення
філософія досі від смертних простих береже,
та навіщо робити проблему із миті побачення,
якщо можна зустрітися і цілуватися вже!

Ти красуня — така не у кожного тут чоловіка є.
Але з ким ти насправді, коли ти спізняєшся скрізь?
Я стою під дощем, а годинник нервує і тікає.
І тікає життя,
і стікає життя
в безчасове минуле кудись.

***

 Пасторальне

Якби я знався з мудрецями,
я не блукав би манівцями,
а йшов до правди напрямки.
І вченим дякував би красно.
І з нуді знидів передчасно,
чужі ковтаючи думки.

Як відав я б до серця жінки
шляхи конкретні та стежинки,
і як там тиснути, й куди,
я, боже збав, з отим би хистом,
мов грек би, став мізогіністом,
а не співцем жіночих див.

Якби я не теоретичне,
а дійсне навіч стрів би вічне,
я точно визначив би час
як форму силосу чи дерті,
бо то не дух боїться смерті,
а тлінне і тваринне в нас.

Оце би був інсайт і буча!
Коли  я втямив би, що туча
моїх досягнень у акме,
то є  — о стид! – життя тварини.
А Бог  від мене, від людини,
жде  зовсім інше резюме.

На щастя вічне ходить мимо,
жінки дивують незборимо,
а мудрі, наче  в падолист
вінцями пишні золотими,
та, вибачаюсь за латину,
не знають, як їм  co-exist .

А я хоч бідами не бідний,
зате при дудці і свобідний,
живу, як сонце п’є росу.
Я коуч сам собі і завуч
І, наче той Григорій Саввич,
свої фантазії пасу.

***

 Шифр

Я в курсі, що сказати цьому світу
окрім «цьом-цьом» і «де тут  мої гроші».
Я досвід свій і вдачу, і освіту
здобув без блату і могоричу.
Любив жінок, у сумі —  майже тонну.
Осяг відмінність лампочки від груші.
І в діалозі фору дам Платону,
коли мовчу.

Я володію дискурсом штудерним
і оковирним з витівками словом,
та скільки б дир до думки я не тер ним,
та їм рідня —  як блискавка мечу.
І рими знаю я, і прозу вмію,
але себе — це вирок всім промовам —
лише тоді, здається,  розумію,
коли мовчу.

Мене питають: А ти чув, навіщо
живе під небом зоряним людина?
І що – ти чув? – буття існує вище…
І я киваю ствердно, так, мов, чув.
Бо маю в серці звіт, куди несе з віт
останнє листя перша хуртовина.
Бо зовсім поруч відчуваю Всесвіт,
коли мовчу.

Слова – не Бог, а вавилонські хащі,
Їх суть  — спокуса вічного боріння.
А Той, хто бачить нас, де ми найкращі —
Він є любов – тут код і тут ключі
до шифру тиші сповненої змісту,
що виникає в мить порозуміння.
І я мовчу в ту тиш, як правда, чисту.
І ти мовчи.

***

Я та Ігор

Коли до тих дійду я ігор, де зовсім інший кодекс правил,
я певно буду вже не Ігор, з яким я нині маю справи.
Нас поки разом крутить вихор подій земних під небесами,
але і тутки, я та Ігор —  це зовсім не одне й те ж саме.

Бо Ігор – то Пандори скриня, а Я – сакральна, чесна, гола
частина божого Творіння, що робить Янгола зі нгола.
Я воду обертаю в море, я дрібка зоряної солі.
А Ігореві, як на горе, то влади хочеться, то волі.

То він до жіночки пристане, а то потягнеться до чарки.
А вип’є – і зі мною, п’яне, розбірки починає й сварки.
Я не скажу що він поганий, та ні, були у мене й гірші.
А  Ігор майже бездоганний, коли йому даються вірші.

А я…  — його Я! — не чиєсь там, хоч ріжте, не складу у ціле:
Хто нянько й неня цим фієстам? Звідкіль це диво легкокриле?…
Я, Ігорю, скажу єдине — водночас втішне та трагічне:
Твій час минає, тане, плине, а ти із нього ліпиш вічне.

Коли ж у мить одну чудесну ми тіла скинемо облуду,
і зникнеш ти, а я воскресну і знову Я чиїмось буду —
тебе продовжить пам’ятати  істота з дальньої орбіти,
чий вигляд і чиє ім’я ти  не в змозі навіть уявити.

***

Несвятий  Микола

Світ шукає, америки, сенси і клади,
у нелюбому – вади, у скруті – розради.
Дехто з пультом Венецію робить з ТБ.
А Микола шукає себе.

У Миколи є фірма, дружина і діти
і авто, і будинок — усім би так жити.
Сват його в СБУ, в податковій кума,
а Миколі все щастя нема.

І футбол є, і сауна в дружньому колі.
Про коханку облиш, а то буде Миколі.
Він відвідав ЄС, навіть селфі привіз,
та не втішив Миколу безвіз.

І не в радість йому ні зв’язки, ні добробут,
бо усьому цьому дав би ради і робот.
Люди кажуть: «Він курку удачі скубе!»
А Микола  шукає себе.

А Микола в Миколі шукає людину —
унікальну, не схожу  на інших, єдину.
І сприймає як фейк той жахливий прикол,
що у Всесвіті безліч микол.

А хай навіть і так, ми однак неповторні,
із родзинками зроблені в горньому горні.
Та найбільша із таїн і крайня, як сі,
що залежать від кожного всі.

І якщо Леонардо малює картину,
Моцарт пише симфонію, Данте — терцину,
і за А виникає щось більше, ніж Б,
то Микола знаходить себе.

***

Міжгалактична казка

                                                          Р.Л.

Є  у космосі  сузір’я, а в сузір»ї — зірка.
В її променях-тенетах — Всесвіту родзинка —
та планета, де живеться солодко та гірко.
А на тій планеті — місто, а у місті – жінка.

А обабіч її долі, мов навколо вежі,
бідних лицарів кульбаби і заможних ружі.
Той ошатний, як павич, та ще і при кортежі.
А цей —  мов церковна миша, але м’язи дужі.

Жінка дивиться у вічі лицарів і бачить
у одних себе як здобич — тішити  гординю.
Цей закинув невід  в море і на всіх рибалчить.
А той мріє працьовиту взяти господиню.

Та не буде, хлопці, діла, марні ваші спроби.
Жінка ця – коштовна штучка, і у тому справа,
що не будь якої прагне  ця краса оздоби,
і не кожна тую вроду втримає оправа.

От як знайдуться у світі чоловічі очі,
що ту жінку віддзеркалять сонечком щасливим.
З тим вона і поєднає дні свої і ночі,
як весна, що цвіт дарує яблуням і сливам.

А в цей час мужчина вийшов з хати на подвір’я:
серце щире, плечі — криця, зріст по край одвірка.
А над ним, як на Купала — в хоровод сузір’я.
Та чомусь одна лиш  вабить чоловіка зірка.

***

Три крапки

І були ми щасливі, хоч голі і босі.
Наші душі сміялися над дзеркалами,
бо в обіймах щоразу мінялись тілами.
І перлинки живі на твоєму волоссі…
На моєму, твоєму…Та годі реклами.

Просто ми були дійсно направду щасливі,
ніби світ жив по той бік чарівної  шиби.
А у нас не траплялось фатальної хиби
і небесна габа не губилась у зливі,
і  ні Хама, ні Юди, ні Каїна  ніби…

Білий оболок визрів у хмару похмуру
І пролився біблійним дощем в наші душі.
Потім сварки в ковчегу й розбірки на суші…
І мовчання аж до обопільного муру,
наче і не було нас у райській тій кущі.

І тепер ми нещасні, закриті і взуті
поодинці гадаємо, як до банкрутства,
до суцільного каїнства, хамства та юдства,
мов казкову Жар-птицю скупавши в мазуті,
довели чергову ми історію людства.

Тож хай ляже і наша чернеткою в стосі.
Я закреслю всю лажу, стуляючи вії,
геть до того рядка, де початок події,
де були ми щасливі, хоч голі і босі.
Ну а далі – три крапки. Три крапки надії…

***

Інкарнаціонал

Я вмер. Тобто вирішив знову відбути
в мандрівку до першоджерел, і в путі,
зустрівши кота, здогадався – від Будди,
бо бейдж на хвості.

Він чемно довів мене до білокраю,
збудивши в душі ностальжі почуття.
І от я вже вкотре собі обираю
наступне життя.

А їх тут без ліку у кожній палаті:
митців, полководців, красунь та ментів.
Є звірі, рослини і купа приматів
із інших світів.

Ось геній, чий розум домислив до дурки,
бо йшов по обніжку й зайшов за межу…
І тут я, своєї не маючи думки,
скажу вам чужу:

Той геній в осяяння мить і прозріння,
збагнув, що людей, від низів до верхів,
від Сяну до Дону, від яну до іня
і риб, і птахів,

вужа і гадюку, ялину і тую
Господь від початку створив до кінця.
І як я чиїмось життям погидую —
ображу Творця.

Тому із поваги до Нього я мушу
прожити усі, і в яку зокрема
я зараз вкладу інкарнацію душу –
різниці нема.

Бо попри окремість і недовговічність
безглуздих і сповнених сенсу життів,
Із безлічі їх і складається вічність.
А я — й поготів.

***

Досліди

Вже можна не спати до самого досвіту
і думати – що це було і навіщо?
І що залишилось, крім присмаку й досвіду.
І як по цих сходах піднятись найвище.

Й заглянути в глиб той, де губиться зір і де
з акулами рибки живуть чарівниці.
Так світло минуле до серця  від зір іде,
минаючи міжгалактичні дрібниці.

Те світло вже мертве, та з пам’яті простору
фотонами спогадів душу торкає.
І створює свіжу історію про стару
реальність, яка кожен раз не така є.

І ти розумієш —  чекати на підсумок,
на форму кінцеву, застиглу до гарту
не варто, бо знову логічний твій хід думок
не вийшов за межі мистецтва дрім-арту.

А жінка, яка спричинила ці досліди
міняє Армані на Ґуччі з Версаче.
І топить твої у Мерло чи Бордо сліди.
І зовсім не – ти уяви собі —  плаче…

***

Балада про вибори

Життя, що здавалось мені мані-фестом
дійшло до глухого кута,
де сотня обставин повстала протестом,
і шанс був один проти ста.

Я їм скористався, але перемога
не винесла вирок меті.
Бо далі лежала крижова дорога
І вибір нової путі.

А потім у мене – о янгольська сила! —
така закохалась краса,
що це було ніби троянду накрила
з крижинками навпіл роса.

Та сонце зійшло і сльоза на підлогу
скотилася прудко з лиця.
І знов на ту саму крижову дорогу
я з іншого вийшов кінця.

Потому пустелі траплялися й парки,
паркани і прірви між ніг.
Всю долю мою наче вишили парки
хрестами крижових доріг.

Щомиті подій та сюжетів нашестя
крізь митницю йде голови.
Та поки попереду є перехрестя,
я буду живий.

***

Саркофаг

А от якби риби тієї пори би чомусь не дісталися суші.
Якою б тоді уявляли ми, грішники, зовнішність Господа Бога:
Він був б китом, що ковтає планктон та пускає в себе наші душі?
Чи багатовимірним усеглибинним створінням, на кшталт восьминога?

До речі, та пані-манюня в тюльпані, що тему заручин крутила
з маєтним кротом, на вечірці у ельфів казала, мов, нібито бачим
у темряві ми тільки різні пекельні жахіття і бісячі рила,
а кріт її раєм і досі вважає — сакральним, жаданим, кротячим.

А брат Аріадни, що жив безпорадний у скруті в меандрі на Криті,
він сестрину нитку трактує як зраду і щиро дивується люті
людей, що святкують по всій Ойкумені, в біді його щастям накриті.
Хоча був по суті собою лише Мінотавр, а не злом в абсолюті.

Я вряд чи півкроку зроблю, де нівроку проплив, як апостол, човном би.
І з йодом до рани душі прикладати шматочки я не буду вати.
Я, власне, до того веду, що коли ти пішла, то було, як Чорнобиль.
І все що лишилось мені – над коханням моїм саркофаг будувати.

***

Між поцілунками

Щоб за хмарами бачити зорі,
варто вірити в ті неозорі,
недосяжні для дотику дивні світи,
як у мене повірила ти.

Щоб за зорями бачити небо,
налаштуйся, що це не мине, бо
якщо пестощі – все, що у нас на меті,
то і зорі висять в пустоті.

Щоб за небом побачити вирій,
уяви, що він поруч, у вирі
наших спільних буденних щоденних подій,
а не десь у країні надій.

А щоб миті спинити й хвилини,
треба скибочку взяти цитрини
і додати до чаю  і слухати, як
про нас двох філософствую я.

***

Love is all you need 

І не те, щоб  я всі перепони долав,
я, скоріш, випадково потрапив до лав
того хору,
де мовчали вуста, але чули усі,
як звучало гучніш за мільйон голосів:
All you need is love.

У тім колі нарешті знаходив приют
в шкіри, тоги і джинси одягнений люд
і колишні
вороги свої келихи повні вина
підіймали без тостів, бо будь хто  тут знав:
All you need is love.

І з усіх моїх літ вічно юні жінки
запускали у пам’ять купальські  вінки,
а я думав:
Та, кого я шукаю по світу, чи та? —
бо у кожної в погляді-чаті  читав:
All you need is love.

Ми вікам і миттєвостям втратили лік.
А над нами на хмарі сидів чоловік
в окулярах.
Він не брався добро відрізняти від зла,
просто грав на гітарі, а пустка цвіла —
All you need is love.

Його довге волосся навколо чола
підіймалося, як два пташиних крила,
горнім вітром.
І Ведмедиця медом небесним з ковша
напувала всіх нас, і співала душа:
All you need is love.

***

Щасливий вогник 

Ще тільки свою починаючи долю
я вже розумів, що шукатиму  волю.
Спочатку я довго блукав навмання.
А згодом подумав, що воля  — знання.

Та скільки  не вчився я – все було мало.
А пташка співала,  а пташка співала…

Нужденні доводили: воля — це гроші.
Для буйних вона — барикада на площі.
Жінки, що не вільні, коли нічиї,
в мені здобували свободи свої.

І кожна мене, як могла, вартувала.
А пташка співала, а пташка співала…

У церкві  казали, що справжня дорога
до волі лежить через віру у Бога.
А потім ставали під прапор майна
за томоси й храми, на стіну стіна.

І кров напівчорна текла, напівала.
А пташка  співала, а пташка співала…

Приходили засухи, падали зливи,
та знову спалахував вогник щасливий.
І поки я бився за інші вогні,
він сам дарував своє світло мені.

Ламалися кремені, гнулись кресала.
А пташка співала, а пташка співала…

***

Вакхічне

Де пристрасті беруть початок не з поваги,
там з часом і любов доводить до біди.
На жаль ці терези не знають рівноваги,
по скільки тягарців на шальки не клади.

Одних людей в мені те саме злить і бісить,
що іншим взагалі байдуже до нудьги.
Ігнорити їх? Чи таки метати бісер?
Скажи, Атланте, як утримати ваги?

Потужний розум мій щось ірраціональне
в капкани ловить снів і в пастки почуттів.
А власне моє «я» – тремке і маргінальне —
як птах, що між зірок ширяє і котів.

Душі  бракує крил, а пазурам — наснаги
щоб у моє добро думки не лізли злі.
Хоча я все життя  шукаю рівноваги
між тим, що з неба йде і тим, що від землі.

О скільки мудрих від Еллади до Китаю
Прийшли нізвідкіля і загубились десь!
Та хто достоту зна, то Всесвіт я хитаю,
чи  піді мною він  хитається увесь.

***

Королівська балада 

Я чесно, як міг, відіграв свою роль.
Хай я по тій ролі був голий король,
а публіку грали в господарів доль
одягнуті блазні.
Вони мене звали відвертим нулем,
проте, навіть голий, я був королем.
Відсутність трусів – не найбільша з проблем,
як кажуть у лазні.

Мене не брехня роздягнула дотла,
а та, що мене у ніщо одягла.
Вона ні добра не бажала, ні зла,
не брала на кпини.
Її дефіле під захоплений рев
як вирок для інших було королев.
Тому я за неї і бився, як лев,
короною в стіни.

Коли ж її хтось завойовував, я
лише посміхався: Вона нічия!
Тіла переможців знесе течія!
Пануй, моя весно!
Я знав, що не вигребу, хоч і гребу,
та якось порушив закони й табу
і голий до неї пішов крізь юрбу.
І це було чесно.

І раптом під поглядом сотень очей
вона свою сукню зірвала з плечей
і сталося щось не зі світу речей,
палке та безкрає.
Ця казочка має щасливий кінець.
Король королеву повів під вінець.
А спритний той і креативний кравець
вже більше не крає.

***

Дзеркало

Я бачу себе у дзеркальному склі:
і скроні, і зморшки нові на чолі
й навколо очей.
Я бачу за ними свій смуток і щем
і сміх – не згадати над чим вже, і ще
багато речей.

Я бачу там ніжки тих ніжних жінок,
чиї поцілунки сплелись у вінок
а може в ланцюг.
І ту, про яку навіть згадка на мить
подібна свинцю, що з привітом летить
услід посланцю.

Я бачу запеклих колись ворогів.
Я винен їм стільки ж в рахунку боргів,
як Авелю брат.
І друзів, що досі у силі, але
вже не марширують парадом–але
до досвіду втрат.

І  сам я у сумі сьогоднішніх рис
в єдине складаюся ціле, як ліс
і поле з рослин
з кохань моїх, ґерців, стежинок і трас,
якими ходив я, тестуючи час
на мед і полин.

І вся ця сукупність без жодних зусиль,
мої трансформує надії і біль,
і спрагу грошей
в енергію вічного Всесвіту, де
ніщо не зникає, не гине, не йде,
а плине лише.

Я зовні змінився і внутрішньо – теж,
бо Всесвіт не має кордонів і меж
і кличе мене
туди, де живе стане іншим живим
й почнеться спочатку у люстрі новім
і знову мине.

***

Тільки дерева

Чи знає небесна зоря, що вона є
вночі джерелом таємничого світла?
І той, чия  пісня у травні лунає,
чи він розуміє, що вишня розквітла?

Чи відає ще  незакохане серце
про  диво в долонях наступної миті?
І мудрий, що дивиться збоку на все це,
чи бачить себе він в прийдешньому світі?

А я, уявляючи ще не присутнє,
готую готелі, перони й причали.
А потім  раптово приходить майбутнє,
якого прикмети не передбачали.

І я починаю з абетки, з початку,
з нових аксіом будувати уяву
про дійсність, яку викладаю у ятку
на ринку фантазій про нинішню яву.

У асортименті є різні —  пророчі,
химерні і хтиві, палкі та холодні.
Але коли я в твої падаю  очі,
Чого я шукаю там: дна чи безодні?

Я знову виходжу на Боже обійстя,
де  тіні за «істину» б’ються з луною.
І тільки  дерева, втрачаючи листя,
вже знають напевне, що буде весною.

***

антигероїчне

Я іду по дорозі то один, то в юрбі.
У душі моїй світло, а у тілі пітьма.
Що отримав від праці — залишаю собі.
А що маю від Бога — роздаю задарма.

Я, буває, блукаю поміж інших доріг.
І дивлюся на зорі, наче в очі жінок.
Всі вони такі різні, але погляд у всіх
одночасно звабливий і чужий, мов шинок.

Я іду по дорозі, та нікуди не йду,
бо тут сенсу немає — лише право на рух.
Все що я відвоюю, побудую, знайду
на наступному кроці  вітер вихопить з рук.

Я бажаю героям, хай їх милує час —
хоч у полум’ї сила, але правда в золі.
А ще, кажуть, є попіл, що згорів, та не згас.
Тільки хто його бачить – той вже не на землі.

***

Ми маємо право, бо горді і дужі.
Ми всі переможці і в справі, і в слові.
О, янголе божий, врятуй наші душі,
Врятуй наші душі. Навчи нас любові.

Ми візьмем своє і на морі й на суші,
Бо ми переможці, ми вміємо брати.
О, янголе, брате, врятуй наші душі,
Врятуй наші душі. Навчи нас прощати.

У нас і  жінки, і прикіди фірмові,
Та очі у нас, наче гроші, байдужі.
О, янголе божий, навчи нас любові,
Навчи нас любові. Врятуй наші душі.

Ми вже куштували текілу, і суші,
I волю вже бачили, п’яну і голу —
О, янголе божий, врятуй наші душі,
Врятуй наші душі, ми ходим по колу.

У наших бажань ікла гострі як шаблі —
Ми навіть у ліжку готові до бою.
А в небі Спаситель летить в дирижаблі.
Він  знову нікого не взяв із собою…

***

Вавилонське зілля

Забуваю рідну мову, як в турецькому полоні.
Сина вчу, як треба жити – він мене не розуміє.
Запалав вогонь у серці, та лише обпік долоні.
Покохала мене жінка, а сказати не уміє.

Всі кричать, та ні чужого, ні свого не чують крику,
Наче злий шинкар підсипав в мед нам вавилонське зілля.
По ріллі гуляють круки, ніби пустка тут від віку,
А навколо мертві села, як столи після весілля.

Де шукати нам розради — занепала наша сила.
Гендлювати вже навчились, та ціни нема надіям.
Ой, ви, думи кобзареві, не даремно ж вам боліло —
Нам і ворог те не зробить, що самі ми заподієм.

Оніміли, Україно, перемог козацьких труби.
Не ятрив би я цю рану, та як тут не навісніти.
Від богданової зваби до полинової згуби
Все чужим дарунком мариш, як дитина уві сні ти.

Є народ. Він — поза часом, невичерпний, наче море,
А всі сущі – тільки хвилі,  тож нас так і б’є о берег.
Ми його життям назвали, поселили в ньому горе
І блукаємо без ради в марнослів’ї і химерах.

А коли отлине хвиля, ми повернемося знову
В простір, де ніхто нікого вже не зрадить і не купить.
Поверни нам, Україно, нашу давню спільну мову,
Щоб могли порозумітись ми, зібравшися до купи.

Не шукайте дивокраю між примар чужого раю.
Гляньте, як земля вітає навесні пташину зграю.
Це тому що  поодинці всі ми, наче дощ без хмари
Повертаються крилаті до вишневого розмаю.

1987 р.

Данное эссе не является заочной полемикой с известным сочинением пролетарского классика Владимира Маяковского  «Как делать стихи». Мы будем общаться на более простом, практически школьном уровне.

Техника стихосложения

Прежде всего, надо освоить классическую технику стихосложения. Мы живём в достаточно расхристанные времена, когда наряду с классическим стихом возможны различные верлибры, то есть свободные стихи, намеренные сбои ритмов и игра размерами. Но начинать надо с классических и достаточно жёстких форм. Ибо, говоря поэтически, не знавший тюрьмы не познает истинный вкус свободы,

В классическом стихотворении правильным считается организация стиха с помощью силлабо-тонического построения, когда  все строки рифмуются по какой-либо схеме, например: аабб или абба, или абаб. Число и порядок чередования ударных и безударных слогов в рифмующихся между собой строках одинаковы.

Начинающим авторам, а в случае использования сложной ритмики не только начинающим, стоит для соблюдения требований формы, выписывать на бумаге количество слогов в рифмующихся строках и расставлять в них ударения для проверки соответствия.

Зачем это нужно? Стихи, кроме всего прочего, — это ещё и музыка, создаваемая с помощью слов. Сбои ритмов, хромые размеры и нелепые рифмы, даже в случае, когда Вы описываете в тексте свою самую гениальную любовь в мире – это как играть Моцарта на расстроенном инструменте. Сколько не вкладывай чувств — получается  бренчание.

О рифмах. Считается дурным вкусом рифмовать глагол с глаголом. Правда, был такой поэт —  Юрий Левитанский, который сделал это своей фишкой. Но он рифмовал вкусно: «вращается – превращается», кроме того, у него внутри строчки столько поэзии,что рифме остаётся только играть роль крыльев соловья.

Лучше всего рифмовать точно: «весна-сосна» или «пришла-скала». Есть изысканные составные рифмы как у того же Маяковского « вы возражаете, как будто  воз рожаете» или Высоцкого «рос в цепи – россыпи». Можно рифмовать по начальным слогам слов «правда — Прага» или «брата — брага» — тут важно, чтобы последние буквы были одинаковы.

Не очень хорошо рифмовать «шторма — формы», когда вроде бы и точные рифмы, но последние буквы разные. Такой рифмовкой грешил Пастернак, за что его многие до сих пор критикуют. Как вы понимаете, в смысле конструкции рифм в поэзии всё давно открыто. Чтобы сделать осознанный выбор наиболее органичной  для вас техники рифмовки, надо читать стихи хороших поэтов.

Мэтры жанра

Чтение стихотворений классических поэтов – от Пушкина до Бродского обязательно для начинающего  стихотворца. Во-первых, стихи облагораживают и лечат душу – это прямая функция поэзии. Во–вторых, у каждого из них вы сможете подсмотреть «изюминку», которую возьмёте в свой арсенал. Чем больше будет авторов, у которых вы что-то позаимствуете, тем более самостоятельными будут ваши стихи.

Диапазон  культурных ассоциаций

Древний грек мог позволить себе написать: «Я тебя люблю, о пышнотелая! Иди ко мне!». Менестрель  времён Данте уже пел: «Я чувствую к тебе тоже, что древний грек!  Пусти меня к себе!»  А поэт нынешнего, постмодернового времени, живущий уже после античности и Возрождения, пишет: «Как спел бы менестрель, ты пышнотела, будто возлюбленная древнего грека».

За этим шуточным примером располагается глубокое содержание. Если вы станете повторять в своих текстах античных поэтов, то вы — эпигон, интересный только узкому кругу членов своей семьи. Греки и римляне уже существуют и без вас, равно, как и менестрели. А вы должны писать так, чтобы, не перепевая их, создавать новое. А если повторять, то в форме литературного поклона, мол, я помню, уважаемый Гомер, что ты так уже писал. И сонеты Петрарки тоже помню.

Это далеко не так просто. В сфере изучения природы чувств и вообще самопознания, человечество ушло (если вообще ушло) совсем недалеко от древних. В отличие от умения создавать и укрощать механизмы.

Кроме того, увеличение диапазона культурных ассоциаций позволяет поэту отыскивать не только бытовые  сравнения  — «ты прекрасна, как неожиданная премия», но и находить примеры в литературе — «Я не идиот, дорогая, я —  князь Мышкин». Иными словам, читать нужно не только стихи, но и классическую прозу. Много классической  прозы. Она поможет  расширить словарный  запас, богатство которого является украшением и радостью настоящего поэта.

Метафора

Подружитесь с метафорой. Научитесь сравнивать на первый взгляд несравнимое  – например, камни булыжной мостовой со стаей рыб, а их взаимное тесное расположение – с объятиями любовников. Вводите метафоры в свои стихи. Метафоры – это ваше уникальное поэтическое видение. С помощью метафоры вы делаете далёкое близким и, следовательно, воцаряетесь над создаваемым вами в стихах мирозданием, потому что вам там всё доступно, ибо всё рядом.

Аллитерации и ассонансы

Пользуетесь приёмами омузыкаливания  текста – аллитерациями и ассонансами. Аллитерация – это повторение согласных букв —  «грянул гром в громадном городе». Ассонанс  — повторение гласных — «около облака белого облика». Тут важно не злоупотреблять. Данные приёмы — приправа, к блюду, а не само блюдо. Пересаливать или переперчивать также плохо, как и наоборот.

Станьте интересным человеком

Для этого не обязательно путешествовать или сражаться во всех происходящих на Земле конфликтах. Скорее, надо научится осмыслять то, что происходит с вами и вокруг вас. Когда-то Бродский, уже будучи нобелевским лауреатом, отклоняя очередное приглашение на зарубежный литературный симпозиум ответил, что не поедет, потому что уже видел больше, чем сумел осмыслить.

Главное – путешествие мысли. Думайте о смысле жизни, о сути и предназначении человека, анализируйте свои чувства, читайте (опять читайте) философов, а затем, оправляйте всё, что поймёте в строгие технические оковы стихотворной формы.

Интонация

Постарайтесь выработать свою индивидуальную поэтическую интонацию. Для письменных текстов интонация –  как внешность для человека. С неё всё начинается. Если вы читаете поэта и интонация его речи завораживает и манит вас за собой, тогда вы его услышите. Стихи – не анекдоты. Их нельзя читать быстро. Чтобы «услышать поэта» надо остановиться, вдуматься и поверить ему.

Ну а когда вы это всё освоите, вы фактически получите в личное распоряжение свой идеально настроенный поэтический рояль (это метафора). Теперь можно смело творить. И даже если вы не Моцарт (это тоже метафора), то, по крайней мере что-то своё, у вас всё равно споётся. Вот тогда вы, уверяю вас, и сами поймёте – поэт вы или нет.

И если всё же вам повезёт, и вы окажетесь поэтом, то вас ждёт нечто удивительное и несказанно прекрасное – приход истинного  вдохновения. Настоящее вдохновение приходит только к тем, талантам, которые владеют формой, потому что искусство – это процесс преодоления сопротивления формы. А вдохновение —  это состояние, когда автор чувствует в себе силы для создания произведения искусства.

Каждый, кто испытывал приход вдохновения, знает, что нет выше и волшебнее состояния человека. В эти часы или дни тебе вдруг начинают подчиняться все слова и смыслы, и десятки образов выстраиваются в очередь перед тобой. И ты только отбираешь то, что сейчас отзывается в твоём поэтическом сердце, как отбирает себе верных  рыцарей Прекрасная Дама.

Вот ради шанса испытать это уникальное, практически  катарсическое состояние, и стоит рискнуть и потратить своё время на изучение  всего того, что было вам предложено выше.

.Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

Первый этап квеста пройден. Спасибо всем, кто проголосовал! Лучшее стихотворение определено:

По версии читателей-экспертов: Июнь в беспамятстве… Цветущей липы глум

По мнению поэтического жюри: Ни мысли в голове…

Второй этап квеста тоже завершен. Его секрет был в том, что автором одного из текстов на этой странице является не Лев Скрынник, а Елена Шелкова. Однако Елена написала его на тему стихотворения Льва, то есть создала своего рода поэтический парафраз.

Спасибо всем, кто участвовал и во втором этапе квеста, примерив на себя роль литературного детектива.

Какое же это стихотворение? В конце страницы вы найдете ответ на этот вопрос .

ХХХ

Июнь в беспамятстве… Цветущей липы глум
над плавленым до дыр сырком асфальта…

Пройдоха-ветер вызревший парфум
ворует у неё и, сделав сальто,
уносит с пылью в мертвый полдень дня,
что с самого утра жарой задушен…

К чему трагедии? Прошу: добей меня
шекспировски изящно – ядом в уши.
По капле влей полночные слова,
свинец и серебро перемежая.

Река – в томлении, спустивши рукава,
едва шевелится, до самых рыб нагая.

А липы аромат, не вяжа лык,
подмешивает сладкий вкус расплаты
на наш любовию раздвоенный язык,
в дыханье, в тел, горящих, перекаты.

Песок от зноя стал сковородой,
но липы тень – пока преддверье ада,
мы в ней поджаримся как куры-гриль с тобой…

Какого же ещё нам рая надо?!

Город
(фрагмент сценария)

Голый, промокший до арматуры,
в дожде, шипящем как сломанный зуммер, —
город, чьи признаки температуры
свидетельствует, что пациент умер.

Мы здесь его бросили в прошлый вторник,
сбежав как после убийства урки,
и только ветер как пьяный дворник
листвой ещё шаркает в переулке.

Из нор водостоков ползут миазмы
его одиночества и разложенья…
А помнишь: как он, свободный как праздник!
под юбкой ветром трогал колени.

Как солнечным зайчиком нагло-нежный
в апреле крался к соску по блузке.
И всей тобой, пропитав одежды,
дождём овладел на улочке узкой.

Как ты задыхалась в его объятьях
и страсть клокотала в обоих вас летом!..
И он — этот бомж, чьё грязное платье —
испитое небо меж голых веток.

И глаз его мутный прикрыт листвою,
и адрес в подъезде вычеркнут мелом…
И сжалившись, кто-то звонит за стеною,
и санитары приходят в белом.

Трезвые размышления 
за стаканом молодого вина

Мы живем во времена полураспада…
Скажешь: «Осень…» как зальёшь за воротник
спелых слов со вкусом зоркости и яда,
передёрнув как затвор кадык.
Скажешь: «Старость…», но сквозь бок прогнившей тучи
солнце пробует листвы чуть влажный лак.
Жизнь – бессмысленна, но строит планы случай,
так охочий до любви и драк…

Мы живём во времена полураспада,
полуистин, полувер, поступков блеф…
Дождь и ветер – два бомжа (почти что брата),
у тоски сидящих на игле,
меж собою затевают свару,
в ноября копаясь нищете
(как конкистадоры у Писарро,
не сыскавши золота нигде).
Пристают к потерянным прохожим,
гонят в шелушащийся подъезд,
где тату на стенах корчат рожи,
тьма на лестнице встаёт наперерез,
где мирки за дверью броневою
ещё верят чипу «свой-чужой»…
А над оглоушенной страною
океан бушует ледяной.

…жидкий холод заливает глотку:
и немеет, вязнет в нём язык.
Где тот май, что всласть по околотку
погулял? Где страсть его и шик?!
Свято место не бывает пусто:
и сквозь дно осенних дней видна
даль иная, где размер Прокруста:
на глоток вины — глоток вина.

Презирая физики законы,
длится, длится наш полураспад…
И внимая наши смех и стоны,
понимает Бог: ничтожен ад.

ХХХ

Ни мысли в голове…
Как заповедный ключик
на света ниточке болтается фонарь…
Настырный флот цикад под скрип живых уключин
везет луны руно в Тмутаракань…

В иные времена, но через эти степи
тащили волоком… а нас забыли здесь.
Руины возведя, ушились в мифы греки,
славянское «ништяк» с варягов сбило спесь.

Зачем же флот цикад гребёт не уставая?
Чтоб умыкнуть тебя? Чтоб Трою воевать?
Я помню этот свет: под бочкой ключ от рая,
и африканский ритм, что сберегла кровать.

Осталось шага три сквозь пьяный воздух мая,
сквозь бьющий по ногам пионовый прибой…
Скорее, Одиссей: она совсем другая!
Но медлит Одиссей: и он совсем другой…

Робинзониада
или обитаемые острова

Окончилась листва, у осени – дефолт!
И нищенка-зима свою роняет мелочь.
…А Робинзон роман кропает про Дефо,
мытарствами его руководя умело.

Встав, пальму подоив, кокосами гремя,
выходит Робинзон на заспанное море.
А Даниэль Дефо (по дяде – из армян)
дырявый жрёт шашлык – давно с кошерным в ссоре.

Транслирует весь день FMщик-попугай
свой сайт «Моралитэ» (как к выборам политик).
На голову ж Дефо уже валят снега,
и смысл давно исчез в реклам электролите.

Покуда дикари ходили в ресторан
и лущили себя, как знатоки – омары,
к Дефо пришёл прогресс, чтоб почитать Коран.
Взрывает всё вокруг. Ну, и себя – на шару.

Завязка и финал придуманы уже,
а к пятнице любовь прибьется ненароком.
Дефо ж – едва живой на скользком вираже,
и дворники скребут, туман сдирая с окон.

Любвеобильный бог простит свои стада:
где ставил Южный Крест; на стразовой дороге,
где льдом живёт вода, где джунгли-города,
и даже ангел здесь не думает о боге.

И тут вступаем мы – на сотой из страниц,
из тысячной главы выскальзываем тихо…
Мой милый Робинзон, в чьих тропиках ресниц
из вечности сюжет, где всё – любовь и лихо.

Следующее стихотворение написано Еленой Шелковой специально для проекта «Поэтическая вакцинация» на тему предыдущего текста, то есть является своего рода парафразом стихотворения Льва Скрынника.

Елена Шелкова

Слышу звон, да не знаю, где Робинзон

Встав, пальму подоив, кокосами гремя,
Сажусь писать стихи (А чем ещё заняться?)
Беру и ем шашлык я пальцами тремя…
Как хорошо быть снова Робинзоном, братцы!

Покуда дикари ходили в ресторан,
Купались в океане, мыли с мылом руки,
Ко мне пришёл прогресс: я закупорил кран,
Я в гости жду Дефо и не стираю брюки.

Завязка и финал придуманы ужо.
Я знаю, что Дефо один меня оценит,
Издаст мои стихи огромным тиражом,
Не глядя на дефолт, не пожалеет центов.

Любвеобильный бог простит свои стада,
Которые идут на заспанное море…
Нет, чтобы просто почитать меня, ведь да?..

…и тут вступаем мы. Все в белом. И на «Скорой»…

Персональные страницы участников виртуального квеста «Поэтическая вакцинация»:

Наталия Бельченко

Ирина Берёза

Михаил Геревич

Игорь Касьяненко

Константин Миненков

Юрий Прокопенко

Елена Шелкова

Сергей Шиш

Читать подробности о проекте «Поэтическая вакцинация»

«Играть — это производить опыты со случаем».

Новалис

 Стихотворения из книги «Идеальный побег»

Ушёл один

 Вначале был дремучий лес. Огромный, вещий, с лешим,
с медвежьим мёдом диких пчёл и ягодой в росе.
И торной не было тропы ни конным и ни пешим
в краю, где всеми ведал лес, и лесом были все.

Деревья, звери, духи, мхи, ключи с водой живою —
все были телом чащи той, и так за веком век.
Но как-то в лес вошли гуськом: купец, монах и воин,
охотник, плотник, землероб, кузнец и  дровосек.

И вещий лес был топором распорот и расколот,
и стала мертвою в ключах отравленных вода,
и на погосте, на костях лесных вознёсся город,
как в поле горькая трава, как лебеда-беда.

Шли годы. Город, как дракон, железными клыками
впивался в землю, грыз её и ставил на дыбы.
И всюду оставлял гробы, металл, резину, камень,
стекло и пластик всех сортов, но в основном – гробы.

Так возникал культурный слой, разумной полный мощи.
И город захлебнулся им, как парус под волной.
Остались только дыры труб и между ними рощи
антенн. И стужа по ночам, и в полдень лютый зной.

И в час, когда Творец, пройдя все уровни творенья,
в конце концов на шар земной взглянул сквозь облака,
у Всемогущего никто не попросил спасенья,
лишь ветер зло швырнул в глаза Господни горсть песка.

И Бог, купавшийся века в мольбе людской и зове,
вдруг заскучал и пустоту почувствовал в груди.
И написал тогда Господь на небе: Game is over.
И окна вечности закрыл. И в рай ушёл один.

2008

Мгновенье встречи

В мою ладонь упал осенний золотой,
ещё хранящий и тепло, и запах ветки.
Вот так судьба вручила мне подарок редкий –
мгновенье встречи с мимолетной красотой.

Но красоты нельзя коснуться по пути –
она большой душевной требует работы.
А у меня друзья, враги, дела, заботы,
и на часах уже нет времени почти.

Я должен жить: бежать, присутствовать везде,
листая улицы, события и лица.
И каждый шаг даёт мне шанс остановиться
и удивиться снегу, радуге, звезде.

Но я опять бегу. Вперёд. За кругом круг.
И вечно строю, и всегда живу в разрухе,
и псом голодным вою при набитом брюхе,
и слепо тычусь мимо щедрых Божьих рук.

Я жив ещё лишь потому, что умереть
мешают страх небытия и чувство долга.
Хотя неведомо, зачем я жив так долго,
что жизнь свою и сам забыл уже на треть.

И может, завтра, воспарив над суетой
в краях немыслимых, в мирах иного толка,
я, вспоминая жизнь земную, вспомню только
мгновенье встречи с мимолётной красотой.

Генеральный чародей

Будет праздник и волшебник на серебряной комете,
не простой, а гениальный — генеральный чародей,
прилетит  к нам и исполнит все желания на свете,
абсолютно все желанья  абсолютно всех людей.

И тогда два полководца победят друг друга в схватке.
А бедняк ограбит кассу и, добычи не тая,
будет жить себе в почёте, на свободе и в достатке,
хоть его  поймает сыщик и в тюрьму запрёт судья.

Трус при виде хулиганов сразу вызовет на бой их
и, отважно убегая, им навешает сполна.
А принцесса из двух принцев честно выберет обоих
и при этом непременно будет каждому верна.

Только двое заплутавших меж объятий и лобзаний
не заметят изменений в окружающей среде.
Ибо тот, кем ты  душою  увлечён и сердцем занят,
он и есть тот гениальный  генеральный чародей.

Норвежская баллада

У бедного Пола простуженный голос,
он петь не умеет и только свистит.
Как будто пытается к птичьему соло
большое и сложное нечто свести.

А Пер многодетен, женат и не беден —
он первый певец, вот ему и почёт!
На свадебном пире и званом обеде
без песен его и вино не течёт.

А прежде приятели пели на пару,
по-честному каждую ноту деля.
Так, встретившись, ветер попутный и парус
рождают стремительный ход корабля.

Но даль горизонта раздвинув, как ширму,
однажды отправился в плаванье Пол,
затем, чтоб соседку, красавицу Ирму,
укутать в удачи своей  ореол.

И даже когда, к превеликой печали,
разбился о скалы мечты его флот,
он верил, что Ирма стоит на причале
и счастьем их будущей встречи живёт.

Ах, если б, — кричал он, – ты рядом была бы,
ты руки сплела бы в спасательный круг…
Но гас его зов, одинокий и слабый,
Пол голос от  крика сорвал на ветру.

А друг его Пер, как пернатый на ветке,
в беседке  меж тем демонстрировал прыть.
И нежное сердце прелестной соседки
без грубых свершений сумел покорить.

А дальше опять попадаем на пир мы,
ведь понял в посёлок вернувшийся Пол,
что быть ему гостем на свадьбе у Ирмы
и Пера, что зря он кричал… И  с тех пор

Пол только свистит и не видит, похоже,
иных для себя развлечений и дел.
И эту историю давнюю тоже
он птице знакомой одной насвистел.

Судьба возвращает

Судьба возвращает, всегда возвращает.
Течение вынесет на бережок
всё то, что  душа в тайниках бережёт.
И даже когда ты смирился, дружок,
и смотришь  на чудо, не видя в нём чуда,
из небытия, вопреки, ниоткуда
судьба всё равно возвращает должок.

Как хочется жить вдохновенно и просто.
Не драться за грош, не сдаваться тоске,
Уметь отпускать и взлетать налегке
и помнить, что в жизненном этом клубке
и горе бывает порой не напрасным.
А то, что действительно было прекрасным,
судьба возвращает на новом витке.

Пусть опыт примет больше не предвещает
слияния тем, замыканья орбит.
Гештальты закрыты и  выстроен быт,
и всё без обид уже, да, без обид –
судьба, как напиток из мёда и перца,
порой забирая до самого сердца,
всегда возвращает, что сердце хранит.

Не война

Пока при надежде я и живой,
в сюжете меж облаком и травой
я буду натянутой  тетивой.

И может, морщинки сведя к челу,
в меня, будто клетку открыв крылу,
сподобится кто-то вложить стрелу.

А свистнет  стрела, найдётся  и цель –
на царском  болоте ли,  во дворце ль.
Стреле ведь неважно, что там в конце.

Но если б я сам решал, где судьба,
мне цель не нужна была б и стрельба —
молчит барабан, молчи и труба.

Я лучше тропою пойду иной.
И та тетива, что назвалась мной,
натянутой будет звенеть струной.

И пусть говорят, что мне грош цена –
нет вещи  бессмысленней, чем струна!
Зато будет музыка, не война…

История болезни

Они говорили: — А чё это у тебя патлы, как у битлов?
Ты разве не понимаешь, что ты идеологический улов?
И любые твои достижения, коль на то нету съезда решения –
знак морального разложения.

Наши святые Павлы – Морозов и Корчагин!
Помолись на них, а потом развлекайся без портков
с девочками в общаге.
Но только чур – ни шума, ни драки –
партком не дремлет, а д’артаньяны и бержераки
в Париже.

А потом  они же
вопрошали  с иронией:
— Ты знаешь, почему ты умный, а жизни не рад?
Это оттого, что ты не демократ.
Как не было сроду, чтоб в нашем лесу
за бурым погнался волк,
так с виски вовек не едать колбасу
тебе, если ты совок.
Теперь диссиденты на пике,
запомни, старик:
Их даже апостолы ниже,
И мы с ними вместе на новый шашлык
баранину правды нанижем.

А потом они же
смеялись в лицо мне:
— Ты в натуре лох и базар твой плох.
Ты бы начал крутиться, пока не сдох.
Пойди, толкни на рынке какой-нибудь хлам.
А лучше, пока мы тут делим всё,
отлучись на время,
типа  по делам,
А потом вернись  и наймись к нам.
А что до тобою прочитанных книжек,
так в смысле бабла
их чем больше, тем жиже.

А потом они же
цедили сквозь зубы:
— Ты вроде так и нормальный, пока не откроешь рот.
А как скажешь слово – ясно, не патриот.
Наплевать, что это твоя земля, если речь твоя на манер москаля.
Пойди на погост, где предки твои лежат,
поклонись их  праху.
А потом собирай манатки и гастарбайся отсюда к ляху
Или  к пану чеху с мадьяром – если мошна их ближе.

А потом они же
вместе со мной, меж сонма прочих людей,
молча стояли в наибольшей из очередей.
Очередь кончалась перед  дверью
Страшного Суда.
И мы в одинаковых белых рубахах
босиком  входили туда.
И тщетно пытаясь держать равновесие,
шли по черте,
разделяющей Добро и Зло.
А на выходе оркестр  ангелов
или чертей,
тут уж кому как везло,
глядя на вердикт
в конце земной
истории болезни
каждой из наших душ,
играл туш.

Семь чудес

Всё, что случалось со мной,
смысл имело и вес.
Бог являл мне себя в виде семи чудес.

Первое  чудо – природа,
её совершенная красота.
Дали морской глубина и звёздная высота.
Графика птицы, грация зверя,
гибкость травы.
И прочее, что богаче любой фантазии
из моей головы.

Чудо второе  – деньги.
Почему они не отличают праведника от подлеца
и текут, обойдя меня, когда я в поте лица,
ко мне, сидящему в кресле?
А главное – кто даст ответ:
зачем я несчастен без них, если
я равно несчастлив с ними,
как ни веди им счёт,
когда за душой нет
чего-то ещё.

Третье чудо – сознание.
Я удивляюсь ему, мудрому и бесстрашному,
не впадающему, вопреки всему,
во тьму безумия оттого,
что земной мой конечен век.
Я знаю наверняка,
что чем дольше я привыкаю быть
одним из людей, тем ближе ко мне
моя частная бесчеловечность.
Но пока я ещё человек,
мой ум смеет представить
и уместить в себе вечность,
то есть то, что неисчислимо больше
всех на свете вещей,
включая меня.
Так пламя свечи, воск или парафин губя,
не боится погаснуть, потому что чувствует себя
частью огня вообще –
мирового огня.

Чудо четвёртое – стихи. Истинные стихи.
Их нет ни в одной библиотеке.
Да и в сети, сколько сайтов ни посети.
Они возникают внезапно, из пустоты.
В космосе вдруг раскрываются тайные люки,
похожие на цветы. И я слышу звуки.
И в каждом из них  альфа и омега бытия.
А потом становится глухо, и я
спешно записываю, что запомнить смог.
Но итог обычно похож на оставшееся в горсти
того, кто пытался  в ней
океан унести.

А пятое чудо – любовь к женщине.
Она не упала с неба  и долго рядом жила, но
миг – и стала самой желанной.
Будто ночью шёл по безлюдному мёртвому городу
и увидел свет в окне.
А чудо шестое – любовь женщины ко мне.

А когда  её и мою любовь
ангелы связывают волшебной тесьмою,
и я, словно забросив сеть в море,
кричу золотой рыбке не «ловись!», а «лови!» –
наконец  возникает чудо седьмое.
Чудо взаимной любви.

Так нежно

Когда не дай бог навсегда завершится
то наше чего невозможно лишиться
и станет понятно что ты не находишь
меня в том не знаю куда ты уходишь

Ежегодно путём демократического голосования «жителей» Острова определяется семёрка новых лауреатов. В их число входят люди, вносящие существенный вклад в создание творческой атмосферы Сумщины. Ввиду того, что все они уникальны и неповторимы, каждому из них присваивается отдельная номинация.

Одним из лауреатов 2020 года является героиня данной публикации – Ирина Козлова. Номинация – «Та, которая дарит».

Ирина Козлова родилась в селе Желдаки Конотопского района Сумской области. Закончила конотопскую школу № 9, Сумское культпросветучилище по специальности библиотекарь, Сумский пединститут (русский язык и литература), Нежинский университет (украинский язык и литература). Филолог. Педагог. Член Национального союза писателей Украины. Живёт и работает в Конотопе.

Автор трёх книг стихов. С 1993 года руководит литературной студией «Джерела». Конотоп достаточно большой город, и на его творческом небе немало ярких звёзд, многие из которых регулярно становятся  украшением столичного творческого небосклона. Не зря же в киевской литературной среде даже бытует выражение «Конотопская поэтическая школа». В подавляющем большинстве своём её представители – воспитанники студии «Джерела» и ученики Ирины Козловой.

Сама студия, к слову, возникла ещё в 1982 году и на настоящий момент является одной из старейших на литературной ниве Сумщины. С Ириной Козловой студии явно повезло, потому что она одновременно является и талантливым поэтом, и не менее талантливым педагогом. Оба этих дара с блеском раскрываются  и на международном уровне, во время её многолетней плодотворной работы ведущей мастерской  поэзии на Международном фестивале авторской песни «Булат».

Однако одной поэзией число дарований Ирины Козловой далеко не исчерпывается. Она прекрасная рукодельница, участница творческого объединения «Мастера Конотопа». Кроме выставок-презентаций  собственных изделий, проводит мастер-классы, на которых открывает всем желающим тайны обрядовых кукол-мотанок.

Ирина Козлова – интеллектуал, создательница своего уникального творческого космоса, мастерица и фантазёрка, находящаяся в постоянном  поиске новых способов самореализации.

Принимает активное участие в городских и областных благотворительных мероприятиях. И вот с этого момента мы переходим к рассказу о самом важном человеческом даре Ирины Козловой. О даре дарить.

Это проявляется во всём. И в её творчестве – как она прекрасно читает свои стихи, сколько светлой, тёплой энергии отдаёт она в зал  во время  публичных выступлений! То же самое происходит и на её  мастер-классах по поэзии и рукоделию – общение с ней надолго запоминается и приносит участникам не только огромную пользу с точки зрения техники ремесла, но надолго заряжает на творчество и веру в свои силы.

Она дарит свои куклы-мотанки, авторские обереги  и другие изделия хэнд-мейда, просто вещи, постоянно помогает людям, нуждающимся в средствах на лечение. Это не общественная позиция, это способ существования. По-другому она жить просто не умеет.

Таким образом, очень естественно и логично,  возникло называние номинации лауреата арт-медиа проекта «Культурный остров 2020» Ирины Козловой – «Та, которая дарит».

Фот из личного архива

Больше о лауреатах и номинантах «Культурного острова 2020» читайте в материале: В Сумах определили лауреатов арт-медиа проекта «Культурный остров 2020»

Официальная церемония чествования лауреатов арт-медиа проекта «Культурный остров 2020» по традиции пройдет в помещении Театра для детей и юношества предположительно 22 мая 2020года. Телефон для заказа бесплатного приглашения на событие: 066846 58 91

Андрей Катрич — поэт «серебряного  века», живущий в

Так вот, пока поэт Андрей Катрич её ещё не получил и ещё  более менее доступен для   свободного  философствования,  мы решили воспользоваться случаем и поговорить  с ним  о творчестве, о любви  и  о времени….

—           Поэт – это тот,  кто пишет стихи?

Нет. Стихи  пишут все, кому не лень, а вот настоящих поэтов очень мало. Думаю, кто есть поэт, лучше всего выразил Блок:  «…налетает ветер из тех миров, доносит обрывки шепотов и слов на незнакомом языке; мы же так и не слышим главного. Гениален, быть может, тот, кто сквозь ветер расслышал целую фразу, сложил слова и записал их…Кто расслышал – не может ослушаться, суждено ли ему умереть на рубеже, или увидеть на кресте Распятого Сына, или сгореть на костре собственного вдохновения. Он всё идет – потому что «скучные песни земли» уже не могут заменить «звуков небес». Он уходит всё дальше, а мы, отстающие, теряем его из виду…». Поэт – всегда трагедия и путь,  пройденный до конца. Вот  во что я верю.

 — Мог  бы ты не сочинять стихи и при этом чувствовать себя творческим человеком?

Да. Ведь стихи не исчерпывают понятия творчества.  Творческий человек проявляется во всём: в том,  как ты воспитываешь детей, складываешь книги на столе, как ты отдыхаешь, как зарабатываешь деньги, как завязываешь шнурки и т.д.  Творческий человек видит себя и окружающий мир  как материал,  из которого можно лепить свою реальность, и ему всё равно, в какой области это делать.

—   Пять твоих любимых стихотворений  (из всех существующих в мире)

-Ой, нет! Это слишком трудная задача. Думаю, даже если я назову эти пять стихотворений, то обману и Вас, и себя. Нет любимых стихотворений – есть любимые поэты.  Да и то, чтобы  назвать всех пятерых, нужно еще очень много прочитать… Конечно,  у меня есть поэты, которых я безусловно люблю: Александр Блок, Сергей Есенин, Борис Пастернак … Да и кто же их не любит?

—  Если бы у тебя была возможность выбрать век для жизни – ты бы какой выбрал?

«Серебряный»!   Почему  именно серебряный?  Есть две причины.

Первая. Есть периоды в истории, когда происходит какой-то всплеск энергии (творческой или разрушающей – еще стоит разобраться): разгораются войны, вспыхивают революции, сменяются течения в культуре, литературе и музыке. Это особое время, и в нем особые люди. Привычно слышать: «Он сын своей эпохи» или что-то в этом роде. Но я думаю, что не эпоха порождает людей, а люди порождают эпоху… Не Пушкин был сыном своей эпохи, а эпоха была порождена Пушкиным.  А значит,  именно эти люди встряхивают застоявшееся время, заставляя стрелки мировых часов сдвигаться на заржавевших осях… Поэтому я хотел бы родится именно в «серебряном веке», ведь  ни один период русской  культуры не созидало одновременно такое количество Великих Художников. Там, на сломе веков, во времена великих перемен и встрясок, и восстали истинные гении, которые построили то, что мы потом назовем «Серебряным веком», и для меня  было бы счастьем оказаться в одно время с ними, вдохнуть тот же воздух – особенный воздух – воздух перемен, и пройти все встряски вслед за ними!

А вторая причина практически тождественна  первой, но всё таки стоит рассказать о ней отдельно.  Мой путь в поэзию начался с этой маленькой истории.  В 7-ом или 8-ом классе  меня заинтересовали стихи, и я попытался прочесть Есенина. Взял книгу, открыл, прочел пару стихотворений и … ничего не понял. Еще подумал: «И че такого в этой поэзии?» А потом, через некоторое время,  при постройке баррикад из книг, которых у нас в доме было предостаточно (жаль, что не использовал их тогда по назначению), я наткнулся на томик Блока, открыл и с первых строк сошел с ума! Вот они, ПОНЯТНЫЕ стихи!  

—   Большая семья не мешает творчеству?

Не мешает — она оставляет мало времени для творчества. Семья не может чему-то мешать,  это «что-то» может мешать семье. Семья ведь  — самое главное, а то, что мешает семье, должно быть устранено или отодвинуто на безопасную дистанцию. Но недостаток времени позволяет более остро ощущать потребность в развитии и совершенствовании – ежеминутном совершенствовании —  и потребности писать прямо сейчас,  не откладывая. Иными словами: «Если не сейчас, то когда?». 

Почему-то вспомнились слова Леонида Сабанеева, в ответ на вопрос о «Серебряном веке»: «По-видимому, у всех нас тогда было слишком много свободного времени…». Но, к сожалению, свободное время порождает не только блоков и гумилевых, но и савинковых (Борис Савинков – поэт-декадент, террорист, руководитель боевой группы эсеров.)

 — Что мешает человеку,  у которого есть крыша над головой, еда,  питьё  и у которого ничего не болит, чувствовать себя счастливым?

Отсутствие опыта иной жизни – в которой всего этого нет.  Иными словами: если ты был голодным  – будешь ценить каждый кусок хлеба, если был одиноким – каждую минуту общения.  Именно поэтому мы не ценим то, что имеем, и горько плачем о том, что уже потеряли.

Если же под вопросом имелось в виду иное, а именно: «Почему гениальные люди, у которых «всё» есть, чаще всего чувствуют себя несчастными и неудовлетворенными…», то ответ здесь  тоже будет несколько иной.   Та «божья искра», которая есть внутри «художника» не греет душу, как думают многие — она жжет её и прожигает в ней дыры; отсюда и попытки залить, заглушить, затуманить эту боль. И чем жарче эта искра, тем быстрее сгорает человек, оставляя за собой короткий и яркий след своей жизни и творчества… Перечислять «сгоревших» не имеет смысла, любой из нас навскидку назовет десятки имен. Но, к счастью, есть и люди, умеющие совладать с ней.

 — Как бы выглядел наш мир, если  бы в нём не было любви? Может быть,  в нём было бы меньше войн?

Войн, разумеется, было бы меньше, точнее – не было бы вообще  Потому как  и мира не существовало бы. Сам мир создан любовью.

 — В чём  самая большая радость творчества?

В процессе. Потому как результат меня никогда не удовлетворяет. Да, я могу написать стихотворение и поймать себя на мысли, что оно мне нравится, но проходит час или максимум день, и меня захлёстывает чувство неудовлетворенности, и в большинстве случаев я готов уничтожить то, что совсем недавно мне грело душу. Но думаю, что это хорошо.  Это заставляет искать, двигаться, развиваться и … не раздувать важно щеки, читая свои собственные стихи.

— Если ты  напишешь пять стихотворений, равных,  по твоему мнению,   тем твоим самым любимым в мире, но умрёшь   (в сто лет) никому не известным поэтом, ты будешь чувствовать себя состоявшимся ?

Однозначно – да! Стихи ведь не способ прославиться, а записанные отзвуки вечности, и думаю, что ничего не бывает зря и не проходит без последствий, если это написано — значит,  что-то изменилось, пусть не в душах миллионов, а в одной – моей – значит, мои пять стихотворений  выполнили свою функцию!

 — Жизнь – это работа? Приключение? Испытание?   Или…

Жизнь – это горнило для души, в котором нам предстоит очиститься от шлаков и примесей, чтобы войти в Вечность и занять уготованное нам место.

— Чем ты увлекаешься, кроме семьи ( или с семьёй) и творчества?

Увлечений много: люблю читать, люблю книги и их запах, люблю, когда их много; люблю горы – пешие походы, костры, дожди, палатки; люблю работать с деревом: мастерить, ремонтировать и т.д.; люблю физический труд: вскопать огород, наколоть дров и прочую работу, после которой чувствуешь приятную усталость, и многое-многое другое. Вообще я увлекающийся человек, что, конечно, мешает сконцентрироваться на одной цели, но я не жалуюсь. Зато смерть от скуки мне не грозит…

 — Что для тебя в мире олицетворяет красоту?

Природа, с ее непостижимой гармоничностью, величием, беспристрастием и таинственностью. О природе могу говорить много и долго, восхищаться, удивляться, спорить… Говорят, что человек может смотреть не отрываясь на три вещи:  как  горит огонь, как течет вода и как работает другой человек. Но на самом деле таких вещей намного больше: можно часами наблюдать за рыбкой в воде и бесконечно удивляться этому творению Божьему, или разглядывать прожилки на опавшем листе, или выходя из дома, каждый раз удивляться небу над головой и сплоченности муравьев под ногами.

И в стихах я пытаюсь передавать свои настроения именно через природу, потому что только разнообразие природы способно передать тончайшие оттенки человеческого мировосприятия.

 —  Какое из других искусств (кроме поэзии) тебе ближе всего?

Наверное, живопись. Почему? Честно говоря, затрудняюсь ответить… Просто интуитивный ответ. Теперь осмыслю и обязательно расскажу. Но позже…

—  На твой личный взгляд, что в этом мире обязательно должна сделать женщина и что — мужчина?

Думаю, что у каждого человека, независимо от пола, есть своё уникальное предназначение в жизни. Каждый выполняет свою роль, как в спектакле. Вот и всё. Я, конечно, могу заняться перечислением типа: построить дом, посадить дерево, но это будет не то, это вещи сами собой разумеющиеся, как мытье рук перед едой. Единственное,  о чем стоит серьезно беспокоиться – как не сбиться с верного пути…

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

Зал был полон, автор был в лучшей своей форме, а ниже мы предлагаем несколько отзывов о событии, которые были опубликованы в социальной сети Facebook.«Спустя десять лет история повторилась — состоялась презентация новой книги Игоря Касьяненко. Тогда, в конце 2008-го, увидел свет его первый сборник («Лечу стихами»), и в тот самый вечер в Сумском театре для детей и юношества для меня открылся невероятный мир поэзии Игоря. А в мой мир вошёл уникальный Поэт, впоследствии ставший другом.
Сегодня, в заполненном до отказа зале центральной городской библиотеки, Игорь снова откровенно говорил с нами, его слушателями и читателями, о жизни, о себе и о нас всех, о Высшем и разном, об общем и исключительном, о Вечном и земном. И я вновь переживала ту же гамму чувств и эмоций, как и в прошлый раз… Наше общение было таким интересным, живым, искренним! Душа радовалась доброй мудрости и откровенной доверительности Игоря, говорящего с нами так просто обо всём на свете — даже самом сложном и неоднозначном, глубинно-личностном и вселенски-глобальном.
Мне хотелось бы применить к образу создателя явившейся сегодня миру книги «Идеальный побег», следующее определение: «Этот-Мир-Любие».
Спасибо, Игорь, за твои стихи, песни, мысли, идеи. Ты очень славный. Даже побег у тебя может быть идеальным!..
А Зелёному Побегу желаю много горячего солнца! Почему-то подумалось: вдруг, на корешке следующего сборника твоих стихов будет кружочек оранжевого Света?» (Анна Гани)

«Утверждают, что поэтом нужно родиться, и этому нельзя научиться. Это дар Божий. Наверное, настоящих поэтов не так уж и много. Они — как редкий металл в таблице Менделеева — калифорний,- дороже золота и платины. Но в нашем городе плеяда талантливых поэтов достаточно велика, как для провинции. Этим можно и нужно гордиться.
Вот вчера, например, состоялась презентация нового, уже второго по счёту, поэтического сборника Игоря Касьяненко» «Идеальный побег». Было немало тонкого юмора и острот, вызывавших у зрителей улыбки и смех (надо отдать должное Игорю — умеет он создать на таком серьёзнейшем мероприятии, как п р е з е н т а ц и я, лёгкую свободу и свободную лёгкость обстановки)

Словом, как и обещал Игорь, было уютно. Но! Дела, как по мне, были очень серьёзными! Вот знаете, правда, есть поэзия ради поэзии, поэзия н и о ч ё м. Прочтёшь и через пару минут забудешь. Не мне судить, имеет ли таковое какое-либо отношение к миру поэзии. А вот стихи Игоря запоминаются надолго, поскольку они почти всегда остротематичны, с чётко сформулированной гражданской позицией. Другой вопрос, созвучна она с вашей или нет.
Ещё поэзия Касьяненко мне нравится потому, что она богата
метафорами, она высокоинтеллектуальна и познавательна. Рифмы выверены и точны. Конечно, за кажущейся лёгкостью и ажурностью стоит огромный труд, скрупулёзная работа, постоянный анализ наблюдаемого происходящего в природе и социуме, постоянная внутренняя работа философа и мыслителя, облечённая потом в поэтическую форму. О форме, как таковой, в поэзии Игоря Касьяненко — это вообще отдельная и интересная тема для интеллектуалов, знатоков поэзии.
Кажется, Блок сказал, что поэты с удесятерённой силой ощущают жизнь во всех её проявлениях. Лирико-поэтическому герою Игоря свойственна ранимость и открытость, любовь к природе и беспокойство о судьбах человечества. Его герой философ и мыслитель, созерцатель и аналитик. Таким является и сам поэт Игорь Касьяненко, предлагающий и нам, зрителям, слушателям, читателям стать соучастниками процесса наблюдения и созерцания окружающего нас мира, пространства, будь то квартира или лужайка леса.
… Как просто быть сразу и целым, и частью,
Бушующим морем и тихим причалом,
Звеном бесконечности и в одночасье
Концом и началом.
Как просто быть крохой живого потока,
Пыльцою и полем, где травы по пояс….
Но я — только я. Мне всегда одиноко,
И я беспокоюсь..
Одиночество и беспокойство — вечные спутники человека, нашедшего себя в этом мире, в этой жизни.
Всё, о чём говорит Игорь в своих стихах, искренне, трогательно, пережито им в разных жизненных коллизиях и перипетиях.

…Что завтра будет с миром?
Что возникает между
Тобой и мной сегодня,
Одетое в надежду?
Никто земной не знает.
А мы пока земные.
И будущее мчится
На наши позывные…
Хочется петь и пить эти строки. Хочется, чтоб побеги взошли, и чтоб плодами были просвещённость, культура и всё лучшее в нас, людях…» (Ольга Козаченко)
Фото: Сергей Тихенко и Валерий Бершов

Сказав:»Помру
на березі Дніпра,
як не приїдеш…»
Що ти?! Що ти?! Їду!
Але женеться щось
за мною слідом
й останні сили
в мене відбира…

Сказав, що там
столиця всіх вітрів,
які по світу
нас удвох закрутять…
Чи знаєш ти,
що я Сумами скута
і що між нами
докопають рів…

Що вже на очі
хмара наповза.
Що знову гнана
тим же вітром доля —
і котиться мій поїзд,
як сльоза,
холодною, мов лід,
щокою поля…

***

Це те, заради чого варто пасти
яскраві мрії в самоти полоні:
розлогі віти долі, вітру повні;
веселок мушлі; тихе море щастя..
.
Це більше, ніж кохання й некохання!
Усе життя тепер — у рук дуеті.
Всміхаються молодших днів портрети
портретам днів  тутешнього мовчання..

Заручені обручками Денеба,
ми — щасні птахи, сяєвом пернаті!
Устелим васильками всю кімнату
і візьмемо святі дари від неба!..

***

Зелений поїзд, наче гілку,
Хтось тягне в далини багаття…
Шумить повз мене гірко-гірко
І твій листочок темнуватий
У мокрім светрику…
….Ти їхав
Ні, не добу — а тридцять років.
І стукотів по рейках тихо
Відчеплений вагон, мов кроки…

***

Не впізнають мене мої дзеркала,
Моя кімната, світла і скляна,
Де відби-
відби-
ваються портали,
У люстрі — люстро, у стіні — стіна.

Де я сміюсь, і плачу, і щаслива,
Де я смілива — і всього боюсь,
Де я тебе квітчаю небом сивим,
А то із тебе раптом насміюсь…

Де промені, рентгенівські та чулі,
Час препарують і кладуть на скло.
Не страшно, якщо висвітять минуле,
А раптом… те, чого ще не було?!

Надихаюся чаду без свічада.
Бо хто назве моє повітря? Ну!
Лиш знаю, що немає в пеклі саду,
Й не знаю я, чи раю досягну…

Лавина йде… Я визначатись мушу.
Готова до стрибка? Ну раз, два, три!..
Мільйон світів, що відбивають душу…
Який з них справжній? Спробуй розбери…

***

Не виривається, не забувається —
Тільки приходить ночами вогненними…
Місяць хмариною надвоє крається.
Надвоє крається серце у мене!..

Не виривається! Що ж мені пишеться
Знов ця сторінка?! Чорнилом полиновим!?
Книгу Життя ти пошарпав на іжиці —
Як же тепер я писати покину?

Не виривається! Що мені сталося?
Зовсім недавно була я веселою…
Вічною щастя сторінка здавалася —
Вітром підхоплена, лине під стелю…

Вихід один — у чорнилі полиновім,
Що проявляється й після згорання,
Після затоплення, після щезання!
А не у клині, що виб’ється клином…

Не виривається, не забувається —
Книга Життя з видавництва надхмарного.
Вийти у світ кожне слово старається.
Вийде у Вічність лиш книга з Немарного…

***

Я його більше не кидала, навіть уже не прощаючи…
Це як пливти проти течії — знову назад віднесе!
Часу сліди зберігалися, хоч і петляли по-заячи —
То побіжать, то повернуться, то перестрибнуть усе.

Тихо приходили сумніви і умовляли: «Покинь його! —
Землю твою обітовану він продає за грошІ!
Можеш зусиллям відправити пам’ять, подалі дорогою,
Можеш покласти поспатоньки десь у куточку душі..».

І обвівали ці сумніви в спеку мене опахалами
Щоб в голові не варилося варево те не моє,
Щоб, як у всіх, по-пристойному, тільки ледь-ледь закипало, й ми
Щоб доживали — не мучились, віку-бо вже не стає…

Тихо приходили сумніви — в тому конвої міщанському,
Що із дитинства, як ворога, водить на страту мене.
Тільки — де доля знаходиться та чи дає вона шанс кому —
То вже не їхня парафія, тут їхня влада мине…

Тихо приходили сумніви… Я його більше не кидала…

***

Не казка це, мій хлопчику, — Жар-птиця.
Вона старіша тебе на віки.
Як можеш ти на неї так молиться,
У подруги чекать іскристу крицю,
О хлопчику, довірливий такий?!

Її не захистиш — не стане сили.
Її замучать дурні — відпусти!
Спитають, чи кохались, чи дружили,
І хто кого заманював щосили,
І чи були ті сіті золоті.

Чи ти для неї, ти для неї тільки —
Міраж тих днів, коли вона була
Жар-пташеням із пухом замість пір’я,
Ще пуп’янком веселки чи сузір’я,
Чи ти — за нею сяюча зола?!

Не слухай ти мене, о ні, не слухай!
У мить моєї слабкості хоч ти
Сильнішим будь за ті непевні слухи,
За поглядів нещадну завірюху,
В якій ми ідемо на цій путі!..

Мій русий промінь! Відблиск на граніті
Погаслих сонць і пережитих літ!
Жар-птиця — ясна казка серед літа!
Тобі її від себе відпустити —
Це все одно, що руки опустить!

***

Місяць в зорі цілиться довгим списом променя,
Снігове багатство сріблом виграє.
Пропливають лебедем роздуми і спомини –
Наче біле марево з ночі устає.

О, приходьте думати у сади засніжені!
О, злітайтесь мріяти на нічний вогонь!
А якщо згубили ви те,що зветься ніжністю,
Значить, ви утратили півжиття свого…

Зорі з неба крапають жовтими кульбабами
Й тут же розмерзаються в золоту крупу.
Ніч не втрима місяця золотими лапами –
Він поволі котиться серцем по степу…

***

Акація, Дюймовочка і сон,
В якому переплутані сюжети…
В якому — вмерти, навіть легше вмерти,
Ніж піднести пробудження до скронь!..

Дюймовочко! Засмійся їм у гнів —
Отим усім, кому ти плакать будеш!
Акація цвіте й біліє всюди.
А ти мала. Сама між пелюстків…

Акації у втіху облітать —
Бо ще рясніш заквітне в нове літо.
Тобі ж — ні повертатись, ні прощать,
ДанО лише назавжди відлетіти!

Забути все. Струсить з малих долонь —
Уже тоді, коли ти будеш майя! —
Акацію, Дюймовочку і сон,
І навіть сон, що сниться — не минає.

***

Білий сніг аж по коліна…
Післясмак адреналіну…
Павучата снігу виснуть
З невидимих павутинь.
Я обрала цю ялину,
Тишу лісу й безгоміння.
Срібний купол із мовчання
Узяла собі за дзвін.

***

Я сама замкнула коло, хай дзвенять мої замочки
із бентежних сонних квітів, із нечуваних пісень,
з непрочитаного листу, з непришитої торочки,
з усього, чого не знаю… Дзень!

Я сама замкнула коло, не торгуючись за щастя,
не благаючи уваги, не дивуючись тому,
що замочок за дзвіночок нам ніколи вже не здасться,
хоч ми їх і назбирали тьму…

Вже тебе чекає Оля і про тебе мріє Аня,
бо вони іще не знають, що ти щастя не даєш…
Я сама замкнула коло, щоб не вийти і востаннє
з надзвичайно безрутинних меж…

Знов зозулі над дощами закують, як напочатку,
і мене за руку візьме, як до танцю, день новий…
Дзвонять засуви басами, охоронники порядку,
та сльоза — на перелазі вій…

***

Невже це мій забутий сад,
Порослий тінями й травою,
Де жалять квіти з кропивою?

Чи знову здійметься рука
Нові жоржини посадити,
Чи буде так: бур’ян і вітер?!

Мене і сад змагає спека:
Чи тут я буду – десь далеко,
Чи десь далеко – буду тут?!

А сад мене таки манив.
Була я тут, хоча й далеко.
І снились мальви та лелеки…

І плакав кошик у кутку,
У сад той зібраний віддавна.
А я не їду – будні давлять…

Та в мене є куди – у сад,
Крізь очерет, болото, втому
Прочапать чаплею додому…

***

А що воно було?
Лишилася живою…
А що воно було?
Смерчами віднесло.
Передовірю це
лиш бересті сувою
і вкину письмена
в середньовічне тло…

Мине стосот віків —
постане світ повторний,
до серця прикладу
шляхетності клейнод.
Надасть йому ціну
не археолог чорний,
не пережитий смерч,
а тільки сам Господь…

Можливим це стало лише тепер, коли на Сумщині просто завирувало активне літературне життя, і, як наслідок, з’явилася численна плеяда  дуже перспективних і талановитих молодих поетів та прозаїків. Тож настав час об’єднати їх під егідою Сумської обласної організації Національної спілки письменників України, відродивши відомий у 70-80-х роках минулого століття доброї слави «Зажинок».

Першим засновником і керівником «Зажинку» в 1970 році став Микола Іванович Гриценко — на той час редактор обласної молодіжної газети «Червоний промінь» — за допомоги кореспондента сумської обласної газети «Ленінська правда» Володимира Затуливітра.

Ось уривок із біографічних спогадів М.І.Гриценка:

«… в молодіжці поставив за мету згуртувати творчу молодь. Разом із Затуливітром придумали назву і створили літстудію «Зажинок». Пригадую, один школяр аж із Вишневого їздив на засідання студії. Правда, із вчителем. Це був майбутній поет  Олександр Вертіль. На літсторінці «Червоного променя» друкували свої твори  Анатолій Гризун , Олександр Педяш , Василь Чубур , Олександр Вертіль та багато інших. Огляди поетичної пошти готував  Микола Данько . Часто публікував добірки нових поезій Володимир Затуливітер. Доводилось замовляти для добірки вірш на патріотичну на той час тему. Пам’ятаю, одна з них починалася віршем «Хлопці з Комісарівки».

Далі керівну естафету перебрав на себе професор, академік Академії наук вищої школи України Павло Павлович Охріменко, який об’єднав біля себе талановиту молодь, з числа якої постало багато відомих на Сумщині та за межами регіону імен, як то: Наталка Білоцерківець, Ніна Багата, Анатолій Гризун, Юрій Назаренко, Олександр Вертіль, Григорій Єлишевич, Микола (Семенович) Гриценко, Юрій Царик, Людмила Гудкова (нині відома поетеса Шевченко-Ромен), Тамара Герасименко,  Андрій Поляков, Григорій Хвостенко, Анатолій Стародуб, Лев Скринник, Володимир Поляков, Варвара Солнцева, Леонард Тушинський, Євгеній Миславський, Олена Арбузова, Юрій Плющенко, Ніна Лимар, Ксенія Нікольська, Олександр Сердюченко, Маргарита Москвичова (саме їй ми часто завдячували за ілюстрацію наших творів!).

При тому, що твори літстудійців часто і регулярно друкувалися в газеті «Червоний промінь», під редакцією П.П. Охріменка у харківському видавництві «Прапор» 1985 року вийшов літературний збірник «Зажинок», де опубліковано поезії 14-ти літстудійців.

З передмови П. Охріменка до цього видання: «Радує і наймолодше поповнення літстудії. Ліричністю, душевною чистотою сповнена лірика Ніни Гавриленко, Тетяни Бартош та ряду інших зажинківців».

Улюбленим керівником і наставником студійців після П. Охріменка був Василь Васильович Чубур — наш кумир, наш літературний гуру. Нам дуже пригодилася його м’яка, делікатна манера пояснювати наші огріхи, його величезна ерудованість, педагогічний талант. Ми, колишні літстудійці, вдячні йому і досі…

Часи в колишньому Радянському Союзі ставали все сутужнішими, культурне життя все більше сповільнювало своє дихання. Тож важкі випробування випали на долю керівника літстудії Леоніда Стрельника. В кінці 80-х «Зажинок» перестав працювати.

Але історію «Зажинку» впродовж 30 років, донині, продовжили самі зажинківці. Вони, навчені, за висловом Ліни Костенко, «носити редактора в собі», бути для себе нещадними критиками, працювали творчо, активно, самозабутньо — і досягли визнання. Багато хто з них стали членами НСПУ, відомими літераторами, керівниками нових сучасних літературних студій (Андрій Поляков, Юрій Назаренко). Так що якоюсь мірою можна сказати, що «Зажинок» не існував лише офіційно. Адже він всі ці роки маячив за нами, студійцями 70-80 років минулого століття, які стали літераторами сучасності…Його присутність серед нас не закінчувалася ніколи.

Тому мені надзвичайно боязно братися за кермо оновленого «Зажинку». Десятиліття його історії додають відповідальністі за нього.
А часи і нині — не найлегші. Хотілося б сподіватися на владну або спонсорську підтримку, на розуміння мистецьких кіл нашого краю, а головне — на значне поповнення літературної студії талановитою молоддю. Двері «Зажинку» відкриті для всіх, хто вже заявив про себе цікавими, оригінальними творами та має свої публікації.

Зв’язатися зі мною можна через мережі Фейсбук, «Однокласники», «вКонтакті», написавши в повідомленні про себе: прізвище, ім’я, де працюєте чи навчаєтесь, у якому населеному пункті проживаєте, де були опубліковані ваші поезії чи прозові твори; 2-3 свої вірші чи уривок з оповідання, повісті тощо. Ласкаво просимо!

Тамара Герасименко

член НСПУ, вихованка «Зажинку» і його новий керівник.

«Фейсбук» https://www.facebook.com/profile.php?id=100009101176907&fref=ts

«вКонтакті» https://vk.com/id319604883

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

Основной целью акции организаторы называют пропаганду женственности в сегодняшнем мире, где женщины всё активнее занимаются мужскими делами.

Проект включает в себя нескольких частей.

 Концептуальная выставка  фотохудожника Сергея Чепульского

Оксана Скоробагатская в фотопроекте Сергея Чепульского «Три лепестка женственности»

Экспозиция состоит из ряда метафорических фотографий. Темой их стал внутренний мир трёх известных сумчанок: Ларисы Ильченко, Оксаны Скоробагатской и Риммы Миленковой. Каждая прекрасно реализована в социальном плане, все имеют за плечами масштабные творческие проекты, все они мамы взрослых детей, и все находятся в том чудесном женском возрасте, когда красота внешняя дополняется красотой богатого внутреннего мира.

Однако это не фотосессия, а именно метафорический взгляд фотохудожника на вселенскую женственность сквозь призму частной женской души. Вернее, три взгляда, потому что фото каждой из муз, моделей, героинь – тут трудно подобрать точное определение — выглядят абсолютно индивидуально. На снимках много разнообразных деталей мироздания, где героини присутствуют в роли одухотворяющего и возвышающего женского начала. Такое решение – несомненная удача Сергея Чепульского.

Лариса Ильченко в проекте Сергея Чепульского «Три лепестка женственности»

Римма Миленкова в проекте Сергея Чепульского «Три лепестка женственности»

Подчеркнём, что проект действительно уникален, такого в Сумах ещё не было и реализовался он настолько успешно, что организаторы не без основания рассчитывают на то, чтобы сделать его традиционным —  в следующем году, естественно, на фото будут другие прекрасные сумчанки.

К этой теме мы ещё вернёмся ниже, а пока скажем, что выставка работает до 14 сентября. Выставочный зал «Филантроп» по-прежнему расположен на первом этаже библиотеки банковской академии. Вход свободный.

Женский взгляд на женственность

Креативной и одновременно эффектной и трогательной выглядит инсталляция, посвященная теме женственности, автором которой является замечательная молодая художница и перформер Надежда Белокур.

Инсталляция Надежды Белокур стала популярным местом для импровизированных фотосессий сумчанок. Фото Сергей Тихенко.

В её работе символически показана неразрывная связь мужской и женской составляющих мира. Кроме «вкусного» смыслового подтекста, выглядит всё это ещё и просто красиво, и место это уже стало популярным для импровизированных фотосессий прекрасных сумчанок.

Стихи и музы

Завершением шоу стала почти полуторачасовая музыкально–поэтическая программа в исполнении двух известных и очень разных в своём творчестве бардов — Игоря Касьяненко и Виктора Сыроватского. Несмотря на то, что они сильные индивидуальности и никогда не выступали вместе в одной программе, дуэт получился на удивление гармоничным и органичным – тут, безусловно, спасибо теме женственности, которая одинаково близка обоим авторам. Как, впрочем, и слушателям в зале.

Завершилось всё аплодисментами многочисленной публики — никогда ещё в «Филантропе» не собиралось столько людей на вернисажи, и при этом отметим оставшееся ощущение того, что вечер получился тёплым, домашним и равно близким по содержанию каждому –  при всём многообразии личностных восприятий темы.

 Международный день сумчанки

Хорошее дело всегда хочется сделать традиционным. Творческая акция «Три лепестка женственности» посвящена Дню города. По ходу возник вопрос: А почему «лепестки» приурочены не к 8-му Марта?

И тогда сама собой появилась идея основать Международный День прекрасной сумчанки и праздновать его каждый год в День города. Сумчанок нынче немало разъехалось по белу свету, многие  проживают в Сумах – получилось бы чудесное позитивное объединяющее событие.

Сергей Чепульский, Лариса Ильченко и Римма Миленкова. Фото Сергей Тихенко.

И это должен быть именно праздник женственности, которая проявляется и через материнство, и через социальную роль женщины, и посредством презентации каждой из них космического женского начала.

Отличная, светлая, креативная и добрая идея. Почему-то есть уверенность, что она реализуется, и что её поддержат и люди, и власти. 

 Постскриптум

Женственность неразрывно связана с любовью. А любовь — с миром. Поэтому закончим репортаж строфой из стихотворения Виктора Сыроватского, которым и завершился вечер 2 сентября в «Филантропе»:

Вычисти захилелый родник,

черный ил пусти в огороды.

Доброе слово успей сказать

всем, кого встретишь тропою.

Времени мало. Торопись,

не жди подходящей погоды.

Оглянись вокруг,

возлюби,

и останься с любовью.

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

Чествование превратилось в праздник поэзии и хороших талантливых людей. Собственно, такой и является сама виновница торжества. Тамара Герасименко — один из талантливейших поэтов Сумщины со своим неповторимым поэтическим голосом и трогательной лирической интонацией. Она, выпускница филологического факультета КГУ им.Т.Г.Шевченко, мастерски владеет словом, много лет работала редактором издательства, пишет не только стихи, но и прозу, а также пьесы и детские книжки.

Однако только одаренности и образования мало для того, чтобы стать поэтом. Нужно ещё быть яркой неординарной личностью. Тамара Герасименко – как раз тот случай.

Несмотря на время юбилеев и огромный багаж книжной и житейской мудрости, она свежа и молода в своём мировосприятии и образе жизни. Принимает участие в различных креативных поэтических проектах, посещает выставки и концерты других, путешествует, творчески общается с большим количеством людей разного возраста.

К слову, ведущими на вечере были Андрей и Оксана Катрич. Андрей  — талантливый молодой поэт, которого связывает с Тамарой Герасименко не только взаимная творческая симпатия, но и многолетняя дружба.

И таких, кто ценит в Тамаре Герасименко и человека, и поэта немало. Они и составили основу публики и выступающих. В зале присутствовали представители нескольких направлений: официальные сумские литераторы, члены любительских литературных студий, неформальные поэты-одиночки. А также музыканты, художники, барды, профессиональные артисты…

Несмотря на разношерстность компании, собрание выглядело органичным и по-домашнему тёплым, и всем нашлось время и место в авторском сценарии. Текст сценария,  написанный поэтом такого уровня, был, кстати, интересен и отдельно, сам по себе.

Действие разворачивалось вокруг темы Трои — как в изначальной трактовке Гомера, так и в дальнейшем версии Котляревского. Ну а выступающие-поздравляющие, среди которых были и сумчане, и иногородние гости, старались, прежде всего, передать своё душевное расположение по отношению к виновнице торжества.

И, конечно, звучали замечательные стихи Тамары Герасименко — на разные темы, в разнообразных трактовках – от авторской до музыкальных прочтений друзьями-композиторами.

Вечер получился длинным, но не утомительным. Такие тёплые и светлые события не могу утомлять, они, наоборот, вдохновляют.

 Эпилог     

Тамара Герасименко находится в расцвете человеческих, творческих и душевных сил. Её волнуют различные темы – от политики до лирики. У неё впереди ещё много интересных, содержательных событий и талантливых текстов, которые вызовут красивые высокие чувства у читателей.

Жизнь есть сейчас, и она продолжается – вот главное ощущение после юбилейного вечера. Лучшего послевкусия и пожелать нельзя.

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

В программе, названной авторами «Светотени», обыгрывается знаменитый миф Платона о пещере, который он излагает в своем диалоге «Государство».

Суть мифа заключается в том, что несколько человек располагаются в пещере, лицом к стене и спиной ко входу. У них за спиной происходят различные события и движения, но люди видят только игру теней на стене. Так и в жизни человеческой, где мы никогда не знаем истинных причин происходящего с нами и вокруг — в обществе, в природе и в других людях.

Кроме идеи и собственно поэзии, оба автора интересны ещё и в человеческом плане.

Андрей Катрич — молодой талантливый поэт, постоянно растущий как личность, осознающая себя в нашем сложном мире, и с каждым новым стихотворением всё более серьёзно заявляющий о себе.

Читайте больше о поэте Андрее Катриче в материале: В Сумах выступал автор, разгадавший тайну одиночества

Игорь Касьяненко —  поэт, бард, журналист, директор «Агентства Творческих событий» и сооснователь медиа портала АТС. Известен как автор и соавтор ряда творческих проектов.

Читайте об одном из них в материале: В Сумах вышел видеофильм, посвященный звучащим временам года (видео)

Место:  город Ахтырка,  пер. Кириковский, 27,  Open Summer Club

Дата: 20 мая (пятница)

Начало: 18.00

Длительность: 1 час 30 минут

Вход свободный

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

Автор фото: Елена Мизина

Встреча продолжила добрую традицию поэтических собраний в домике Чехова, где представить своё творчество почитает за честь любой литератор мира.

Все поэты особенные. Андрей Катрич не исключение. Он интересен своим оригинальным даже для поэта взглядом на мир. Взглядом, ориентированным на светлые романтические начала. И.Бродский настаивал: «Главное – это величие замысла». Чтобы быть поэтом надо смотреть поверх быта и Андрею это прекрасно удаётся.

Всё жутко весело и некого винить.
Слетела крыша, ласточки безгнезды…
Но точно знаю, если починить —
Я больше не увижу эти звезды.

Мы в своих публикациях уже называли Андрея Катрича современным поэтом серебряного века. Первым, кто им по-настоящему «прочитался» стал Александр Блок. Лексика и интонации Блока до сих пор равноправно уживаются в поэзии Андрея Катрича с реалиями сегодняшнего дня и, будучи наложенным на современное восприятие действительности, дают весьма неожиданные по свежести плоды.

Когда тебя нет — мир молчит и бумажные лики чисты…
Я — бледный актер в нафталиновой мгле балаганчика,
Минуты тревожно и тонко скулят, как щенки у воды…

Характерной чертой авторского стиля Андрея Катрича является насыщенная, иногда даже перенасыщенная, словами строка. Поэт пытается отразить в зеркале слов максимально полную картинку окружающего мира. В природе всё плотно, там нет пауз между творениями Божьими – вот листик, на нём букашка, рядом птица, тут же ветер и всего так много и поэту всё это нужно уместить в пространство строки — ведь он же тоже демиург своего мира.

Мир жил, торопясь и гудя,
Созвучия вкладывал в дольник.
Я вписывал буквы, как школьник,
В косую штриховку дождя.

А ведь ещё есть и люди. И каждый человек — отдельный космос. Но как найти человека в мимоидущих толпах? Задача, достойная Диогена.

Без пятнадцати осень. Короткие, хрупкие правды…
Из дневных новостей — только пепел сожженных идей.
Всё растут города, прибывают и ждут адресаты.
А ты ищешь людей. Снова ищешь людей.

Жизнь человека ещё и тем бесценна, что она трагично мимолётна. В тот малый миг пока мы живы, мы способны держать в голове вечность и бесконечность. Высокая трагедия человеческого существования — в наличии странной возможности и потребности мыслить о том, чем никогда не сможешь обладать навсегда.

Опять поезда –
и шагает состав через шпалы…
А нам ведь казалось – мы кожей вросли в города,
Но ластиком жадным
нас тихо стирают вокзалы –
И нас больше нету – и не было здесь никогда…

Нам не дано жит вечно, не дано побывать, физически поприсутствовать во всех уголках космоса. Но у поэта (и вообще творца) есть спасительное лекарство от этой априорной человеческой ограниченности — фантазия.

Бездомный мальчик, с миром споря,
На камень став ногой босой,
Рисует море на заборе,
И море дышит бирюзой…

Задача поэта — увидеть высокое в низком и научить этому окружающих.

Город тонет в осеннем муаре,
Птицы бродят в прохладной ленце…
Я лишь лужа на тротуаре –
Просто лужа, но с блеском в лице.

Жизнь моя коротка и нелепа,
В мелких трещинах улиц ютясь,
Но я буду осколком неба
Тем, кто смотрит лишь под ноги – в грязь…

Андрей Катрич в домике Чехова не только читал стихи, но и рассказывал о своих взглядах на жизнь. В частности, о том, что человеку стоит почаще оказываться в тишине, чтобы услышать себя, а не звуки телевизора, радио и прочего, что окружает нас и не пускает к себе, к своей душе. А ведь тот, кто не слышит  голос своей души, становится как бы бездушным и оттого онтологически одиноким. Да, да, причина всеобщего одиночества – в непрекращающемся шуме вокруг нас. Отшельники не бывают одинокими.

Как в парке прозябающая птица —
Не жнет, не сеет, просто тихо ждет…
Осенний день и лица, лица, лица —
Все мечутся. Но кто куда идет?

Светильник пуст… И мокрые скамейки,
Как корабли, засели на мели…
Мы земледелы, наши мысли клейки —
Ползут, не отрываясь от земли.

И под ногами прелый лист и лужи,
И граммофон дождя заклинило на «ми»…
Ты говоришь, что одиночество снаружи?
Оно внутри.

Можно по-разному рассказывать о поэте. В этот раз мы решили немножко помыслить вместе с ним и его стихами. Такой формат общения задал сам автор во время своей беседы со слушателями, собравшимися  в доме-музее А.П.Чехова.

Есть мнение, что стихи – для глаз. Но то, как читает Андрей Катрич, его тембр, интонация, особая энергетика голоса – всё это тоже составляет отдельный творческий акт. А творчество, по словам поэта, — само себе и цель, и средство, и результат. Пусть будет так. Для автора. Ну а мы его с удовольствием почитаем.

Продолжить тему антиодиночества приглашаем в интервью с поэтом: «Андрей Катрич. Мир создан любовью» 

На всех 12-ти треках аудиоальбома звучат стихи Игоря Касьяненко и музыка Сергея Коноза. Однако только шесть из этих композиций-месяцев являются песнями. На оставшихся шести записаны стихи в авторском исполнении, звучащие на фоне изысканных музыкальных декораций, специально созданных для этих текстов Сереем Конозом.

Уже после, записи альбома возникла идея сделать презентационное промо-видео. Основу визуального ряда в нём составили работы известной фотохудожницы Виктории Тимошенко. Изящно смонтировала фильм, дополнив его другими кадрами, режиссёр Яна Довгопол.

В результате получился самостоятельный творческий продукт, который авторы назвали  «Времена года. Фрагменты».

Аудиодиск «Времена года» можно приобрести, обратившись на почту ntri@ukr.net

А десятиминутный видеофильм находится в свободном доступе и его может увидеть каждый желающий. Увидеть и насладиться красотой мира, воспетой в творческом содружестве четырёх искусств: поэзии, музыки, фотографии и кино.

Программа называется «Художник и поэт». Построена она в форме диалога живописца и стихотворца. Каждый из них описывает мир и себя своими средствами, и каждый при этом создаёт свой индивидуальный космос.

Игорь Касьяненко – поэт, бард, журналист, публицист. Живёт и работает в городе Сумы. Со-создатель медиа портала АТС – популярного в Украине интернет-ресурса, ориентированного на новости и события из области культуры, искусства и творчества.

Председатель жюри Международного конкурса прозаических миниатюр «Колибри» и один из основателей «Культурного острова» — арт-медиа проекта, посвященного популяризации творческого отношения к жизни.

Автор книги избранных стихотворений «Лечу стихами» (Москва, издательство «Совпадение», 2008 год) и сольного аудиодиска «Полярные медведи».

В самом начале 2016 года в соавторстве с композитором Сергеем Конозом им выпущен в свет аудиоальбом «Времена года».

Кроме того, Игорь Касьяненко известен как автор текстов для известных украинских рок-групп «Нечто третье» и  «Н.Три».

Таким образом, слушателей ждёт встреча не только с талантливым поэтом, но и с интересным, разнопланово реализованным творческим человеком и его оригинальным философским мировоззрением.

Место: Центральный дом художника. ул. Артёма (Січових стрільців) 1-5, 3-й этаж, первый выставочный зал.

Время: 15.00

Длительность: 1,5 часа

Телефон для справок: 050-194-37-25

Вход свободный 

В качестве подтверждения вышесказанного, приглашаем посмотреть 10-минутное презентационное видео к альбому «Времена года».

Музыкальный альбом был выпущен в начале 2016 года и, безусловно, стал  культурным событием значительного уровня.

Аудиодиск состоит из 12-ти треков. Шесть из них — песни Сергея Коноза на стихи Игоря Касьяненко. Остальные — стихотворения Игоря Касьяненко, которые автор читает на фоне музыкальных декораций, написанных Сергеем Конозом специально для каждого стихотворения данного проекта.

Ранее мы писали: В Сумах вышел первый новогодний музыкальный альбом

Как и полагается, презентацию вели авторы. Вели красиво и изысканно, рассказывая о каждом треке аудиодиска и «вживую» исполняя то, что можно услышать на диске. А тот, кто его приобрёл, получил возможность ещё не раз погрузиться в это, рождённое настоящим искусством, состояние красоты мысли и чувства .

Стихи Игоря Касьяненко и сами по себе сильные и глубокие. А утончённая, изысканная музыкальная трактовка Сергея Коноза придаёт им новые неожиданные краски и оттенки. Вместе это сочетание создаёт у слушателя трепетное ощущение слияния с мирозданием, наполняет жизненной энергией и призывает к рисованию собственных зрительных образов-откликов на звучащие слова и звуки.

В начале презентации Игорь рассказал, как авторы видят прослушивание диска. В нынешней ситуации бесконечного информационного потока для того, чтобы уловить все музыкальные нюансы и вникнуть в поэтический смысл, нужно найти время, — не много, чуть более получаса — затем выбрать комфортное место и убрать лишние носители информации. Кому-то достаточно закрыть глаза, чтобы погрузиться в этот аудио-музыкальный мир (что, кстати, и сделали некоторые зрители в зале). А кому-то лучше налить чашечку любимого напитка и так отслеживать все перипетии сюжетов. У каждого, существует свой способ раскрыть чакры, для того, чтобы впустить в себя красоту.

Восемь треков авторы озвучили, как сказано выше, вживую. Стихи в исполнении Игоря Касьяненко различаются интонацией и настроением, интервалы усиливают и раскрывают смыслы. В процессе чтения участвует не только голос, включаются мимика и жесты, но всё происходит естественно и в нужный момент — мы видим театр стихотворения.

Исполнение Сергея Коноза эмоционально более сдержанно, но от этого не менее естественно, открыто, свободно и энергетично.

Одним из акцентов вечера был импровизированный «мастер-класс», входе которого зрители смогли  воочию понаблюдать за тем, как стихотворение постепенно превращается в записанную с оркестровой аранжировкой песню.

В завершение презентации было представлено 4 трека из аудиоальбома, собранных в видеофильм, основу визуального ряда которого составили прекрасные фотографий Виктории Тимошенко. Создатель фильма — Яна Довгопол.

Как и диск, презентация имела свою концепцию. И два неординарных автора Сергей Коноз и Игорь Касьяненко её виртуозно реализовали. Аплодисменты были долгими и искренними. В зале царило восхищение и понимание огромности проделанной работы (ведь многие из зрителей в «Саду сходящихся тропок» – творческие люди отлично знают цену творчества).

На этом же энергетическом подъёме прошла и вторая — чайная часть вечера.

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

Необычен он сразу по нескольким причинам.

Полюса жизни

В программе принимают участие три пары поэтов разных возрастов.

Ученице сумской школы № 6 Маше Бане, самой младшей участнице проекта, 16 лет. Несмотря на это, она уже является автором нескольких стихотворений, которые бы с удовольствием включили в свои сборники многие взрослые состоявшиеся поэты.

Член Национального союза писателей Украины поэтесса Тамара Герасименко сегодня является автором нескольких поэтических книг: «Казки про душу», «Червона книга. Людина» и «Самотність серед натовпу, як дзвін».

Третья представительница женской стороны мира – Дарья Майборода — несмотря на молодость уже хорошо известна в литературной среде. Летом 2015 года ею с успехом был презентован поэтический сборник «Зеркало души».

Полюсом и рифмой для Маши Бани выступит 21-летний стихотворец Андрей  Ермоленко. Андрей — студент четвёртого курса СумГУ. Начинал заниматься поэзией с увлечения песнями Владимира Высоцкого, что не могло не отразиться на его творческой манере.

Поэт Андрей Катрич – личность неординарная во многих отношениях. Глава многодетной семьи, один из самых – если не самый — одаренный сумской поэт своего поколения, он кроме всего прочего, ещё и постоянно растущий в творческом плане автор.

Последним по списку (но не по значению) участником программы является поэт Игорь Касьяненко, автор сборника избранных стихотворений «Лечу стихами» и аудиоальбомов «Полярные медведи» и «Времена года» (совместно с Сергеем Конозом).

Игорь выступит в качестве противоположного полюса и временной рифмы к Тамаре Герасименко.   

Полюса дней и лет 

Программа будет состоять из пяти небольших блоков, в каждом из которых поэты прочитают по одному стихотворению. Первые четыре блока будут соответствовать сразу и времени суток, и времени года: Утро (весна), День (лето), Вечер (осень) и Ночь (зима). Соответствующей будет и тематика стихотворений и песен.

Эпилог

В пятом, завершающем блоке  прозвучат стихи и песни участников шоу, но уже не в авторском исполнении. Как это будет выглядеть, зрители смогут увидеть и услышать 22 января в 17.30.

Изюминка события

Как известно, искусство поэзии — это создание такого контекста для слова, когда оно, обычное и повсеместно употребляемое, вдруг превращается в бриллиант, своим блеском поражающий воображение и возвышающий душу.

В данном случае зрителям тоже предлагается игра с контекстом. Только один раз и только в программе «Полюса времени» соберутся вместе такие разные по возрасту, творческой манере и полу поэты. В результате, возникнет уникальный контекст, когда рядом будут звучать тексты, созданные мужской и женской душой во время осени, весны, лета и зимы жизни.

Смешавшись воедино, они создадут такой контекст друг для друга, который точно будет уникальным. На эту уникальность участники программы «Полюса времени», сами с огромным интересом ждущие, что же получится в итоге, и приглашают любителей поэзии и творчества вообще.

Дата: 22 января (пятница)

Время: 17.30

Место:  выставочный зал «Филантроп» (библиотека банковской академии, первый этаж)

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

Буквально в самом начале 2016 года вышел в свет аудиодиск с классическим названием «Времена года».

Альбом состоит из 12-ти треков. Шесть из них — песни Сергея Коноза на стихи Игоря Касьяненко. Остальные — стихотворения Игоря Касьяненко, которые автор читает на фоне музыкальных декораций, написанных специально для данного проекта Сергеем Конозом. Стоит подчеркнуть, что это именно музыкальные декорации, а не обычная музыкальная подложка под стихотворение.

Альбом концептуальный. Треки называются так же, как и месяцы года. Важно слушать их подряд и именно в том порядке, в котором их расположили авторы. Именно поэтому создатели пошли на выпуск альбома, а не просто выложили отдельные записи в сеть. По ходу смены времён года меняется настроение стихотворений и песен и в итоге перед слушателем возникает цельная картина человеческой жизни, которая так и движется по кругу от зимы, минуя весну, лето и осень, и опять к зиме, и вновь по кругу…

Композитор Сергей Коноз всегда отличался умением тонко слышать и понимать внутреннюю музыку стихотворения и очень тактично и одновременно мастерски укладывать поэтический текст в мелодическую канву. То же самое можно сказать и о его изысканной исполнительской манере.

Стихотворения Игоря Касьяненко созданы для того, чтобы звучать. Не зря многие из них стали песнями. Авторское чтение поэта Игоря Касьяненко особо привлекает слушателей на его публичных выступлениях. Это не актёрская мелодекламация, а скорее передача смысла текста и той интонации, которую слышал поэт внутри себя, когда сочинял, а точнее, записывал надиктованные ему сверху (или откуда они приходят?) стихи.

Таким образом, альбом «Времена года» представляет собой оригинальное сочетание исполнительских и сочинительских манер двух талантливых и неординарных авторов.

Кроме того, на диске звучит голос незаурядной вокалистки Анастасии Коноз. А в оформлении обложки альбома использованы фотографии ещё одного очень талантливого человека – фотохудожницы Виктории Тимошенко. Дизайн обложки — Станислав Бабенко.

Источник: медиа портал АТС creativpodiya.com

« Игорь Владимирович Касьяненко – украинский поэт, бард, исполнитель собственных песен, журналист. Лауреат фестивалей авторской песни. Инициатор и организатор многих резонансных культурных и социальных проектов…» — так пишет о нем Википедия.

«Как и у всякого настоящего поэта, у Касьяненко при бесконечном разнообразии тем и сюжетов все стихи на самом деле — о любви. «Ну, и обо мне, конечно» — говорит автор. У него почти нет чисто любовной или исключительно философской лирики, как и сугубо городской. Его стихи — сложный букет жанров, оттого и интересный. «И я иду, хмельной от света, и все в душе моей красиво, и в голове моей свобода, и муза трется у плеча…» — пишут о нем ведущие СМИ нашего  города.

«Какая связь между физикой и лирикой? — задали вопрос поэту на презентации его книги «Лечу стихами».

Физика — это наука о законах природы, примерно то же самое, что и литература. К примеру, среди сумских бардов много выходцев из физиков. Еще в студенчестве сочинение стихов и песен было очень естественно и привычно для нас. А потом, со временем, люди, которые в это погружаются, понимают: это еще один способ познать жизнь. Вообще, человек, который пишет стихи, живет не в одном измерении, как все, а в трех (прошлом, настоящем и будущем)»  —   рассказывает Игорь о себе и своих способах познания мира.

С Днем рождения!

Для поэта — самый лучший подарок – когда стихи его живут в книгах и на устах людей.

Читайте: Игорь Касьяненко. Стихотворения

/// http:www.poezia.ru/uzer.php?uname=dastrov

Для барда – самый лучший подарок — когда песни его воспринимаются, слушаются и исполняются.

/// https://www.audiopoisk.com/artist/ntri

Для журналиста – самый лучший подарок –

когда его статьи не оставляют равнодушными.

https://creativpodiya.com/

Для организатора событий – самый лучший подарок – когда все, что он создал, становится частью людей и общества, принимается и с благодарностью развивается дальше.

https://creativpodiya.com/?p=567

Гармонии вам,

Игорь Владимирович,

удачи, вдохновения и чуда.